– Я обманул вас?! – с живостью возразил Монтони. – Граф Морано, к таким речам, к такому обращению я не привык! Это поведение вспыльчивого мальчишки – и я отношусь к нему с презрением.
– С презрением, синьор?
– Ради чувства самоуважения, – возразил Монтони, – мне необходимо серьезно поговорить с вами. Вернитесь со мною в Венецию, и я удостою убедить вас в вашей ошибке.
– Удостоите! Но я-то не удостою вас разговором.
Монтони презрительно усмехнулся, а Эмилия, ужасаясь последствий этого столкновения, не могла долее молчать. Она рассказала, каким образом ошиблась поутру насчет значения слов Монтони, думая, что он говорит исключительно об отдаче ее усадьбы в аренду; в заключение она просила Монтони тотчас же написать Кенелю и исправить ошибку.
Но Монтони все не верил ее искренности или притворялся неверящим, а граф Морано продолжал оставаться в недоумении. Однако, пока она говорила, внимание ее собеседников было отвлечено от ближайшего предмета спора и поэтому их страсти несколько поулеглись. Монтони пожелал, чтобы граф приказал своим людям грести назад в Венецию, где хотел переговорить с ним с глазу на глаз, и Морано, немного успокоенный смягченным тоном его голоса, а также горя нетерпением получить разъяснения, согласился на его просьбу.
Эмилия, радуясь скорой возможности избавиться от своих собеседников, старалась напоследок как-нибудь примирить их и предупредить роковое столкновение между лицами, которые так неделикатно преследовали и оскорбляли ее.
Она оживилась, когда опять услыхала звуки песен и веселья, раздававшиеся с Большого канала, и когда наконец лодка поплыла по каналу между двух рядов величественных дворцов.
Гондола остановилась перед домом Монтони. Граф поспешно проводил Эмилию в вестибюль; там Монтони взял его под руку и что-то сказал ему тихим голосом. Тогда граф поцеловал руку Эмилии, несмотря на ее старания отдернуть руку, и, пожелав ей доброго вечера, вернулся к лодке вместе с Монтони.
Очутившись в своей комнате, Эмилия с беспокойством стала обдумывать положение дел: несправедливые, тиранические выходки Монтони, назойливые ухаживания Морано и свою собственную безотрадную судьбу, без друзей, без родных, на чужой стороне… Напрасно было бы рассчитывать на покровительство Валанкура, который был далеко, связанный своей службой, но ей было радостно думать, что хоть одна душа в мире способна отозваться сочувственно на ее горе и желает помочь ей. Однако она решила не тревожить Валанкура понапрасну, сообщая ему, как оправдалось на деле его дурное мнение о Монтони. Но даже и теперь она все-таки не жалела, что ради чувств деликатности и бескорыстной привязанности к жениху отвергла его просьбу обвенчаться тайно. На предстоящее свидание с дядей она возлагала некоторую надежду, так как намеревалась описать ему свое ужасное положение и просить его и госпожу Кенель взять ее с собой во Францию. Но, вспомнив вдруг, что ее возлюбленная «Долина», ее родное убежище уже не в ее распоряжении, она заплакала горькими слезами. Нечего ждать жалости, думала она, от такого человека, как Кенель, который распорядился усадьбой, даже не спросившись ее совета, да еще прогнал старую служанку, лишив ее крова и хлеба. Но хоть и у самой Эмилии уже не было более убежища во Франции и мало, очень мало друзей на родине, она все же жаждала вернуться туда при первой возможности, чтобы избавиться от ужасной власти Монтони. Она не рассчитывала поселиться у своего дяди Кенеля: его отношение к ее покойному отцу и к ней было всегда таким, что прибегнуть теперь к его помощи значило бы только переменить одного деспота на другого. Точно так же она не имела ни малейшего намерения согласиться на предложение Валанкура обвенчаться немедленно, хотя это доставило бы ей законного и великодушного покровителя, ведь главные причины, повлиявшие на ее тогдашний отказ, не исчезли и теперь. Интересы Валанкура, его доброе имя во всякое время были ей слишком дороги, чтобы согласиться на брак, который в эту раннюю пору их жизни, по всей вероятности, погубил бы их обоих. Во Франции для нее все-таки было всегда открыто одно верное убежище. Она знала, что может приютиться в монастыре, где ее когда-то принимали так ласково и где лежат дорогие для нее останки отца. Там она могла жить в безопасности и спокойствии до тех пор, пока истечет срок аренды «Долины» или пока дела Мотвиля устроятся настолько, что ей будут возвращены остатки отцовского состояния.
Что касается поведения Монтони в истории с письмами к Кенелю, то она не могла отрешиться от некоторых сомнений. Он, может быть, действительно ошибался насчет ее записки, но она подозревала, что потом он упорствовал в своем заблуждении нарочно, чтобы заставить подчиниться его желанию устроить ее брак с графом Морано. Было ли это так или нет, во всяком случае Эмилия хотела объяснить все дело Кенелю и ждала предстоящего посещения его виллы с надеждой, нетерпением и страхом.
