На другой день граф Морано опять обедал в доме Монтони. Он был особенно в ударе, и Эмилии показалось, что в его обращении с нею сквозило как бы торжество, которого она раньше не замечала. Она пробовала побороть это восторженное его состояние, усилить свою обычную сдержанность, но ее холодность, вместо того чтобы действовать на него угнетающим образом, напротив, как будто поощряла его. По-видимому, он ждал случая объясниться с нею наедине и несколько раз просил ее уделить ему несколько минут. Но Эмилия неизменно отвечала, что не станет слушать ничего такого, что он не мог бы повторить при всех.
Вечером госпожа Монтони со своими гостями опять отправилась кататься на взморье. Граф, ведя Эмилию к своей гондоле, поднес ее руку к своим губам и поблагодарил за оказанную ему милость. Эмилия, крайне удивленная и раздосадованная, торопливо отдернула руку и была уверена, что он говорит иронически, но, дойдя до ступеней террасы и заметив по ливреям, что внизу ожидала гондола графа, между тем как остальная компания, разместившись в лодках, уже отплывала от берега, она не захотела оставаться наедине с графом и, пожелав ему доброго вечера, вернулась в портик. Граф последовал за нею с просьбами и упреками, но вышедший в эту минуту из дворца Монтони прекратил все это. Ни слова не говоря, он взял Эмилию за руку и повел ее назад к лодке. Эмилия уже не могла молчать, тихим голосом умоляла Монтони подумать, как неприлично ей ехать наедине с графом, и просила его избавить ее от такой необходимости. Но он ничего не хотел слушать.
В эту минуту нерасположение Эмилии к графу Морано дошло до отвращения. Что он с такой дерзкой самоуверенностью преследует ее, несмотря на ее видимое несочувствие его ухаживаниям, и что он, очевидно, думает, что ее личное мнение о нем ничего не значит, раз его притязания поддерживаются Монтони, – все это приводило Эмилию в еще большее негодование. Ее несколько успокоило то, что и Монтони поедет с ними; он поместился около нее по одну сторону, а Морано по другую. Несколько минут продолжалось молчание, пока гондольеры готовили весла. Эмилия со страхом ожидала, что последует за этой паузой. Наконец собралась с духом и сама нарушила молчание в надежде предупредить любезности Морано и выговоры Монтони. На какое-то пустое замечание ее со стороны Монтони последовал короткий, холодный ответ; но Морано тотчас же вступил в разговор и ухитрился закончить свою речь комплиментом по адресу Эмилии; ее холодность и невнимание нисколько не смутили его.
– Я с нетерпением ждал случая, – обратился он к Эмилии, – выразить вам мою благодарность за вашу доброту, но я должен также поблагодарить синьора Монтони, доставившего мне желанный случай.
Эмилия взглянула на графа с удивлением и досадой.
– О синьора, – отвечал граф, – зачем хотите испортить сладость этой минуты, притворяясь жестокой и холодной? Зачем хотите снова повергнуть меня в муки сомнений, стараясь своими взорами опровергнуть недавнюю милость? Вы не можете сомневаться в искренности и силе моей страсти, поэтому бесполезно, очаровательная Эмилия, совершенно бесполезно скрывать ваши чувства!
– Если я когда-нибудь скрывала их, – возразила Эмилия, успевшая овладеть собой, – то теперь было бы уже бесполезно долее маскировать их. Я надеялась, что вы избавите меня от дальнейшей необходимости касаться моих чувств, но раз вы этого не хотите, позвольте мне сказать вам – надеюсь, в последний раз, – что ваша настойчивость лишает вас даже того уважения, которое я готова была оказывать вам.
– Поразительно! – воскликнул Монтони. – Уж этого я никак не ожидал, хотя до сих пор отдавал должную справедливость женским капризам! Но позвольте вам заметить, мадемуазель Эмилия, что ведь я не влюбленный, как граф Морано, и не позволю с собою шутить! Вам делают предложение, которое оказало бы честь девице любой знатной фамилии, а ваша фамилия вовсе не знатная – не забывайте этого. Вы долго противились моим советам, но теперь задета моя честь, и я не дам себя морочить. Вы исполните то, что поручили мне передать графу.
– Очевидно, вы ошибаетесь, – возразила Эмилия, – мой ответ на предложение всегда был один и тот же. Несправедливо обвинять меня в капризах. Я все время уверяла графа Морано, да и вас также, что не могу принять его предложение, – и теперь повторяю то же.
Граф взглянул на Монтони с удивлением, лицо Монтони выражало также удивление с примесью негодования.
– Здесь уже нет более каприза! – воскликнул он. – Неужели вы станете опровергать ваши собственные слова?
– Подобный вопрос недостоин даже ответа, – проговорила Эмилия, вспыхнув. – Впоследствии вы опомнитесь и пожалеете о сказанном.
– К делу! – воскликнул Монтони раздраженным тоном. – Намерены вы отречься от своих же слов? Намерены отрицать, что признались мне, не далее как несколько часов тому назад, что теперь уже поздно отступать от вашего обстоятельства и что вы принимаете предложение графа?
– Я отрицаю все это, потому что не говорила ничего подобного!
