Отец ее на смертном одре взял с нее слово никогда не продавать «Долину», и это обещание она считала до некоторой степени нарушенным тем, что усадьба сдана в аренду. Теперь для нее стало ясно, как мало уважал Кенель эти соображения и как мало значения он придавал всему, что не связано с материальными выгодами. Оказывалось, что он даже не удостоил известить Монтони о сделанном им распоряжении. Все это огорчало и удивляло Эмилию. Но более всего ее рассердило увольнение старой, верной служанки ее отца.
«Бедная Тереза, – думала Эмилия, – ты не много накопила за все время твоей службы, потому что всегда была милосердна к бедным и рассчитывала скоротать свой век в нашем доме. Бедная Тереза! Тебя выгнали вон на старости лет, оставив без крова и без куска хлеба!..»
Эмилия горько плакала, размышляя об этом. Она решила непременно что-нибудь сделать для Терезы и серьезно поговорить об этом с месье Кенелем, но сильно опасалась, что его холодное сердце не внемлет ее просьбам. Ей хотелось также выяснить, упоминал ли он о ее делах в письме своем к Монтони. К счастью, тот скоро доставил ей желаемый случай, попросив ее зайти к нему в кабинет для делового разговора. Она почти не сомневалась, что разговор коснется той части письма Кенеля, где говорилось о сдаче в аренду «Долины». Она тотчас же явилась на приглашение. Монтони был один.
– Я как раз пишу Кенелю, – обратился он к Эмилии, – в ответ на письмо, полученное мной от него несколько дней тому назад. Я желал поговорить с вами об одном деле, упомянутом между прочим в этом письме.
– И я желала поговорить с вами о том же, – отвечала Эмилия.
– Это предмет, несомненно, очень для вас интересный, – продолжал Монтони, – и мне кажется, вы должны взглянуть на него в том же свете, как смотрю я. Вы согласитесь со мною, что всякие возражения, основанные на сантиментах, как говорится, должны стушеваться перед соображениями солидной выгоды.
– Согласна с вами, – скромно подтвердила Эмилия, – но, по-моему, необходимо считаться с человеколюбием. Однако боюсь, что теперь уже поздно рассуждать об этом деле, я могу только пожалеть, что уже не в моей власти изменить его.
– Действительно, уже поздно, – сказал Монтони, – но раз это так, мне приятно видеть, что вы покоряетесь голосу рассудка, не вдаваясь в бесполезное нытье. Я одобряю ваш образ действия чрезвычайно, тем более что это признак душевной твердости, не совсем обычной у особ вашего пола. Когда будете постарше, вы с благодарностью вспомните о друзьях, помогавших вам избавиться от романтических иллюзий, убедитесь, что это ребяческие увлечения, с которыми надо распрощаться тотчас же по выходе из детской. Я еще не запечатал письма, и вы можете прибавить несколько строчек от себя, чтобы сообщить дяде о своем согласии. Вы скоро увидитесь с ним лично, так как я намерен повезти вас и мою жену в Миаренти, – там вы можете хорошенько переговорить обо всем.
На свободной странице письма Эмилия приписала следующее:
«Теперь мне уже бесполезно, милостивый государь, выражать свое мнение насчет того дела, о котором, по словам синьора Монтони, он уже писал вам. Могу только пожалеть, что все совершилось так поспешно; я не успела даже опомниться и подавить в себе кое-какие „предрассудки“ (по выражению синьора Монтони), которые все еще живы в моем сердце. Как бы то ни было, я покоряюсь. С точки зрения рассудительности, конечно, ничего нельзя возразить против вашего распоряжения. Но хотя я и покоряюсь, однако имею возразить очень много относительно других сторон предмета, что и выскажу вам при личном свидании. А пока умоляю вас позаботиться о Терезе, ради искренне преданной вам племянницы
Монтони насмешливо улыбнулся над припиской Эмилии, но не возразил ни слова. Она ушла к себе в комнату и села писать ответ Валанкуру, в котором подробно рассказала о своем путешествии и о приезде в Венецию, описала некоторые из наиболее поразительных сцен переправы через Альпы, изобразила свои чувства при виде Италии, рассказала об окружающих ее людях и о жизни Монтони. Но – ни слова о графе Морано, а тем более о его признании, хорошо зная, как боязлива истинная любовь, как ревниво она подкарауливает малейшие обстоятельства, могущие повредить ее интересам. Поэтому она тщательно избегала того, чтобы дать Валанкуру хотя бы малейший повод думать, что у него есть соперник.
