Через другие ворота они въехали во второй двор, весь поросший травою, пустынный и унылый. Она окинула взглядом окружающие ее высокие стены, увенчанные брионией и мхом, и торчащие над ними зубчатые башни. Ей представилось, что тут, наверное, во время оно происходили пытки и убийства; одно из тех мгновенных, безотчетных впечатлений, какие потрясают порою даже сильные души, наполнило ее ужасом. Чувство это не ослабело, когда она вошла в обширные готические сени, где царил вечерний сумрак. Вдали мерцал тусклый свет сквозь длинную перспективу сводов, что усиливало впечатление мрачности. Слуга принес лампу. Свет ее местами озарил колонны и остроконечные своды; освещенные части их образовали резкий контраст с тенями, протянувшимися по полу и по стенам.
Монтони нагрянул в замок так неожиданно, что не могли даже сделать никаких приготовлений к его принятию, хотя из Венеции и был послан слуга вперед. Это в известной степени объясняло заброшенное и неприглядное состояние, в котором они застали замок.
Слуга, вышедший с лампой навстречу приезжим, молча поклонился, и на лице его не проявилось никаких признаков радости. Монтони ответил на поклон легким движением руки и прошел дальше; жена его следовала за ним, озираясь с удивлением и неудовольствием, которое, очевидно, боялась высказывать, а Эмилия шла сзади и робко оглядывала огромные величественные сени. У монументальной мраморной лестницы арки раздавались в высокий свод; с него свешивалась лампа, которую слуга торопливо зажигал. Скоро обнаружилась богатая лепная работа потолка, коридор, ведущий в верхние покои, и расписное окно, простиравшееся от пола почти до потолка сеней.
Пройдя по нижней площадке лестницы и через прихожую, они вступили в просторную комнату, стены которой, обшитые темным деревом лиственницы – продуктом соседних гор, – почти сливались с потемками.
– Подайте еще света, – приказал Монтони.
Слуга, поставив лампу, удалился, чтобы исполнить приказание; госпожа Монтони заметила, что вечером холодно в этих гористых местностях и что она желала бы погреться. Тогда Монтони распорядился, чтобы принесли дров.
Пока он задумчиво шагал по комнате, а жена его молча сидела на кушетке, ожидая возвращения слуги, Эмилия наблюдала странную торжественность и запустение этой комнаты при свете одинокой лампы, поставленной у большого венецианского зеркала, отражавшего высокую фигуру Монтони, медленно шагавшего взад и вперед со сложенными на груди руками и с лицом, отчасти закрытым тенью от длинного пера, украшавшего его шляпу.
Между тем, глядя на эту сцену, Эмилия невольно задумалась. Что ожидает ее в этом замке?.. На нее нахлынули воспоминания о Валанкуре, о далекой родине, и сердце ее наполнилось тихой грустью. Глубокий вздох вырвался из груди, но, стараясь скрыть слезы, она отошла к одному из высоких окон, выходивших на зубчатую стену. Внизу расстилались леса, по которым они проезжали вчера. Но тьма ночная окутывала далекие возвышенности; на горизонте, где еще виднелась алая полоса, можно было смутно различить только зубчатые очертания гор. Долина потонула во мраке.
Но и в комнате, когда Эмилия обернулась, услышав отворяющуюся дверь, ей представилась картина едва ли менее унылая. Вошел старый слуга, тот самый, что встречал приезжих, и принес вязанку сосновых сучьев, за ним двое слуг Монтони внесли свечи.
– С приездом честь имею поздравить, эчеленца, – промолвил старик, подымаясь от камина, куда наложил дров. – Давно к нам никто не заглядывал, уж вы извините великодушно, синьор, не все у нас в порядке, не успели мы справиться. Вот уже скоро два года минет – в День святого Марка, что вы не изволили жаловать сюда.
– Верно, старый Карло, у тебя хорошая память, – заметил Монтони. – Но скажи, как это ты умудрился прожить до этих лет?
– Протянул с грехом пополам, синьор. Тяжело приходится мне только зимой, когда холодный ветер рыщет по замку. Не раз уже хотел я просить у вашей милости отпустить меня вниз, в равнину. Да вот все никак не могу расстаться с этими старыми стенами – ведь я в них весь свой век прожил.
– Ну, как вы тут поживали после того, как я уехал? – осведомился Монтони.
– Да ничего, по-прежнему, синьор, но только, смею доложить, замок-то сильно нуждается в починке. Вот хотя бы в северной башне некоторые зубцы обвалились. Случилось раз, что обломок упал на голову моей бедной старухе (упокой, Господи, ее душеньку!). Было бы известно вашей милости…
– Ты начал что-то говорить про починки, – прервал его Монтони.
– Ах да… починки… – подхватил Карло. – Так вот, часть крыши в большой зале рухнула, и зимою ветер с гор так и врывается внутрь и гуляет по всему дому, так что нигде места не найдешь. Мы с женой сидели и тряслись у камина в углу людской, просто чуть не замерзли до смерти и…
– Так больше не нужно никаких исправлений? – нетерпеливо заметил Монтони.
