– Под его покровительством! – с негодованием произнес Морано. – Под покровительством негодяя! Эмилия, как вы можете так обманываться? Я же говорил вам, чего вы должны ожидать от его покровительства!
– Простите меня, если я в этом случае не поверю одним словам и потребую хоть какого-нибудь доказательства.
– У меня нет ни времени, ни возможности приводить доказательства, – возразил граф.
– Так я не желаю выслушивать вас!
– Но вы испытываете мое терпение, вы издеваетесь надо мной, – продолжал Морано. – Неужели брак с человеком, обожающим вас, так ужасен, что вы предпочитаете ему все беды, каким может подвергнуть вас Монтони в этой темнице, удаленной от людей? Какой-нибудь негодяй похитил сердце, которое должно быть моим, иначе вы не стали бы так упорно отказываться от предложения, которое поставит вас вне всяких преследований.
Морано взволнованно, быстрыми шагами заходил по комнате.
– Вот эти-то речи еще более убеждают меня, граф Морано, что моя привязанность никогда не может принадлежать вам, – кротко заметила Эмилия, – а ваше поведение доказывает, что я не избавлюсь от притеснений, если отдамся в вашу власть. Если вы желаете, чтобы я переменила мнение о вас, то перестаньте мучить меня своим присутствием. Если вы не исполните этого условия, то заставите меня позвать синьора Монтони.
– Хорошо, пусть он приходит, – с яростью воскликнул Морано, – и попробует подвергнуться моему гневу! Пусть померится с человеком, которого он так дерзко оскорбил. Моя месть научит его справедливости, пусть приходит и встретит мой меч!
Пылкость, с какой произнесены были эти слова, встревожила Эмилию. Она поднялась со стула, но так сильно дрожала, что не могла устоять на ногах, и опять села. Слова замирали на ее губах. Она боязливо оглядывалась на запертую дверь в коридор и видела, что невозможно выйти из комнаты так, чтобы Морано не предупредил ее намерения.
Не замечая ее волнения, он продолжал шагать по комнате в крайнем возбуждении. Его потемневшее лицо выражало всю ярость ревности и мщения, и всякий, кто видел его озаренным улыбкой невыразимой нежности – как это было так недавно, – теперь просто не узнал бы его.
– Граф Морано, – начала Эмилия, наконец получившая способность говорить, – умоляю вас, успокойтесь, подавите свои порывы, послушайтесь голоса рассудка, если не хотите слушать голоса жалости. Вы дурно направили и любовь свою, и ненависть. Я никогда не могла бы отвечать на чувство, которым вы почтили меня, и, конечно, никогда не поощряла вас. Точно так же напрасно вы сердитесь на синьора Монтони. Вы должны были знать, что он не имел права располагать моей рукой, даже если б у него была на это власть. Уезжайте из замка, пока вам не угрожает опасность. Не предавайтесь несправедливой мести, не навлекайте на меня лишних страданий.
– И за кого это вы так тревожитесь: за меня или за Монтони? – холодно спросил Морано и устремил на нее язвительный взор.
– За обоих! – отвечала Эмилия трепещущим голосом.
– Несправедливая месть! – воскликнул граф с прежней порывистой страстностью. – Трудно выдумать кару, достаточную для отплаты за оскорбление, какое он хотел нанести мне! Да, я покину замок, но не один. Слишком долго меня морочили. Раз мои мольбы и мои страдания тщетны – я употреблю силу. У меня есть люди, которые доставят вас в мой экипаж. Ваши крики никого не призовут на помощь, вашего голоса никто не услышит из этой отдаленной части замка. Покоритесь же молча, пойдемте со мною.
Теперь это было уже лишним напоминанием. Эмилия убедилась, что ее крики ни к чему не послужат. Ужас привел в такое расстройство ее мысли, что она не находила слов мольбы и сидела, безмолвная и дрожащая, до тех пор, пока он не подошел к ней, чтобы заставить ее встать. Тогда она вдруг поднялась, оттолкнула его и, стараясь казаться спокойной, проговорила:
– Граф Морано, я в вашей власти, но, заметьте, таким поведением вам не удастся заслужить уважение, которого вы так желали добиться. Вы готовите себе тяжкое бремя угрызений совести, если обидите беспомощную сироту. Неужели ваше сердце до того ожесточенно, что вы можете без волнения смотреть на мои страдания?
Тут послышалось ворчание собаки, опять соскочившей с постели. Морано взглянул на дверь, ведущую на лестницу, и, видя, что никто не появляется, крикнул:
– Эй, Чезарио!.. Зачем вы заставляете меня прибегать к этому средству? – обратился он к Эмилии. – Насколько мне было бы приятнее уговорить вас, нежели силою заставить сделаться моею женою. Но, клянусь небом, я не допущу, чтобы Монтони продал вас кому-нибудь! Однако у меня в голове зародилась мысль, которая сводит меня с ума. Я не знаю, как выразить ее, это мысль безумная… этого быть не может! Но вы дрожите, вы бледнеете! Так и есть! Вы… вы любите Монтони! – крикнул Морано, схватив Эмилию за руку и бешено топнув ногой.
Искреннее изумление разлилось по ее лицу.
– Если вы действительно так думаете, – проговорила она, – то и думайте…
