– Ваш взор, ваши слова подтверждают мои подозрения! – с бешенством воскликнул Морано. – Конечно, Монтони имел в виду приз более драгоценный, чем золото. Но он не доживет до того, чтобы восторжествовать надо мною! Сию минуту…
Его прервал громкий лай собаки.
– Стойте, граф Морано, – сказала Эмилия, испуганная словами и бешенством, сверкавшим в его взоре, – я спасу вас от этого заблуждения. Из всех людей в мире Монтони менее всех вам соперник, хотя если я не найду других средств спасти себя, то попытаюсь разбудить его слуг и призвать их на помощь своими криками!..
– В такую минуту, – отвечал Морано, – нельзя полагаться на ваши уверения. Как мог я думать, что он видел вас и не полюбил? Но первой моей заботой будет увезти вас из замка. Чезарио! Эй, Чезарио!
У двери, ведущей на лестницу, появился человек; кроме того, слышны были шаги других, подымающихся по лестнице. Эмилия отчаянно вскрикнула, в то время как Морано поспешно протащил ее по комнате. В ту же минуту она услышала шум у других дверей, ведущих в коридор. Граф остановился, точно колеблясь между любовью и желанием мести. В тот же миг дверь распахнулась и в комнату ворвался Монтони в сопровождении дворецкого и еще нескольких людей.
– К оружию! – крикнул Монтони графу.
Тот, не дожидаясь вторичного приглашения, передал Эмилию на руки своих людей, вошедших с лестницы, и с бешенством кинулся к Монтони.
– Вот тебе удар прямо в сердце, негодяй! – крикнул он, бросаясь с мечом на Монтони.
Тот парировал удар и ответил своим. Некоторые из сопровождавших Монтони пытались разнять сражающихся, другие освобождали Эмилию от слуг Морано.
– Так вот как вы поступаете, граф Морано! – произнес Монтони холодным, саркастическим тоном. – Я принял вас под своим кровом, позволил вам, хоть и отъявленному врагу моему, остаться ночевать в моем доме, а вы отплатили мне за гостеприимство дьявольской изменой и похитили у меня мою племянницу?
– Как вы смеете заикаться об измене, – запальчиво воскликнул Морано, – когда сами кругом виноваты? Монтони, вы негодяй! Если тут есть измена, то она на вашей стороне. Вы нанесли мне гнусную обиду, вы оскорбили меня смертельно… Но к чему слова? Выходи на бой, подлец, и прими правосудие из рук моих!
– Сам подлец! – воскликнул Монтони и, вырвавшись из рук людей, державших его, кинулся на графа.
Оба отступили в коридор, и там начался бой до того ожесточенный, что никто из зрителей не решался подойти. Монтони клялся, что он пронзит мечом всякого, кто только осмелится вмешаться.
Ревность и мщение придавали особенную свирепость Морано, между тем как превосходство силы и хладнокровие Монтони дали ему возможность ранить противника. Слуги теперь пытались его схватить, но он не поддавался и, несмотря на рану, продолжал сражаться. Он как будто не чувствовал ни боли, ни потери крови и всецело был во власти мщенья. Монтони, наоборот, дрался со стойкой, но сдержанной отвагой. Острие меча Морано проткнуло ему руку, но почти в то же мгновение он серьезно ранил и обезоружил противника. Граф упал навзничь на руки своего слуги, а Монтони простер над ним меч, приказывая просить пощады. Морано, изнемогая от боли, едва успел ответить слабым жестом и несколькими едва слышными словами, что он на это не согласен, как с ним сделался обморок. Монтони уже собирался погрузить ему меч прямо в сердце, в то время как он лежал без чувств, но был остановлен рукою Кавиньи. С большим трудом удалось его удержать, но лицо его потемнело, пока он глядел на распростертого противника, и приказал унести его немедленно вон из замка.
Между тем Эмилия, которую не пускали из комнаты во время суматохи боя, теперь вышла в коридор и из чувства простого человеколюбия горячо стала умолять Монтони позволить графу Морано остаться в замке, где ему могут оказать помощь, необходимую в его состоянии. Но Монтони, который редко слушался голоса сострадания, теперь жаждал мщения и с невероятной жестокостью опять приказал удалить сраженного врага из замка, несмотря на его опасное положение, хотя кругом замка был лес и не было никакого другого убежища, где бы раненый мог приютиться.
Слуги графа объявили, что они не тронут его с места, пока он не очнется, и Монтони поневоле должен был бездействовать. Кавиньи тоже вступился за раненого, а Эмилия, пренебрегая угрозами Монтони, подала воды графу и распорядилась, чтобы ему перевязали рану. Наконец сам Монтони почувствовал боль в раненой руке и удалился на перевязку.
Между тем граф мало-помалу очнулся, и первое, что он увидел, открыв глаза, была Эмилия, склонившая над ним встревоженное лицо. Он бросил на нее взгляд, полный нежности и тоски.
