Когда Бланш очнулась, она увидела при тусклом мерцающем свете, что находится в той же комнате; но ни граф, ни Сент-Фуа, ни кто-либо другой не показывались; некоторое время она лежала неподвижно, в каком-то столбняке. Но вот опять вернулись к ней страшные картины пережитого; она попробовала подняться, чтобы разыскать своих близких; вдруг жалкий стон на недалеком расстоянии напомнил ей о Сент-Фуа и в каком положении он находился, когда вбежал сюда; тогда, с усилием поднявшись с пола, она подошла к тому месту, откуда доносился стон, и увидала тело, распростертое на полу; при тусклом мерцании лампы она разглядела бледное, искаженное лицо Сент-Фуа… Легко представить себе ее ужас в эту минуту… Несчастный не мог говорить; глаза его были полузакрыты, а рука, которую она схватила в припадке отчаяния, была покрыта холодным потом. Она тщетно повторяла его имя, тщетно звала на помощь… Вдруг послышались шаги, в комнату вошел какой-то человек, но не отец ее, как она вскоре убедилась. Каково же было ее удивление, когда она, обратившись к нему с просьбой оказать помощь несчастному Сент-Фуа, узнала в вошедшем Людовико! Не говоря ни слова, он немедленно занялся перевязкой ран у шевалье Сент-Фуа; убедившись, что он лишился чувств, вероятно от потери крови, Людовико побежал за водой; только что успел он выйти, как Бланш снова услышала звук приближающихся шагов; она почти обезумела от страха, ей казалось, что это опять идут разбойники, – вдруг на стенах отразилось пламя факелов, и перед нею предстал граф де Вильфор; с перепуганным лицом и задыхаясь от волнения, он звал свою дочь… При звуке его голоса Бланш вскочила, бросилась ему на шею, а он, выронив из рук окровавленный меч, прижимал ее к своей груди в припадке восторга и благодарности; затем он сейчас же осведомился о Сент-Фуа, который в эту минуту уже начал проявлять признаки жизни.
Вскоре вернулся Людовико с водой и водкой; воду поднесли к губам раненого, а водкой намочили ему виски и руки, и вот наконец Бланш увидала, что он открывает глаза, и услышала его голос: он осведомлялся о ней. Но радость, испытанная ею в эту торжественную минуту, была тотчас же омрачена новой тревогой: Людовико объявил, что раненого необходимо немедленно удалить отсюда, прибавив:
– Тех разбойников, которые были в отсутствии, ожидают домой с минуты на минуту; они непременно застанут нас здесь, если мы замешкаемся. Они знают, что такой пронзительный звук рога издается только в самых критических случаях; он разносится в горах очень далеко, на несколько миль в окружности. Бывало, что они являлись на этот звук домой даже от звука «Пеликановой ноги». Поставлен у вас кто-нибудь сторожить ворота, ваше сиятельство?
– Кажется, никто, – отвечал граф, – остальные мои слуги разбежались бог весть куда. Ступай, Людовико, собери их поскорее и сам прислушивайся, не услышишь ли топота мулов.
Людовико поспешно удалился, а граф задумался над тем, каким способом везти Сент-Фуа: он не вынес бы тряски езды на муле, даже если бы был в силах держаться в седле…
Пока граф рассказывал дочери, что бандиты, которых они нашли в крепости, все заперты в крепостном каземате, Бланш заметила, что он сам ранен и левая рука его повисла, как безжизненная, но он улыбался ее беспокойству, уверяя, что это пустяки.
Слуги графа, кроме двоих, стороживших у ворот, вскоре появились все, следом за Людовико.
– Кажется, слышен топот мулов в долине, ваше сиятельство, – сказал тот, – но рев потока мешает слышать отчетливо. Вот я принес одно приспособление, которое пригодится молодому барину, – прибавил Людовико, показывая на медвежью шкуру, привязанную к двум длинным шестам, – эта штука уже служила бандитам, которым случалось быть раненными в стычках.
Людовико, разостлав шкуру на полу и уложив сверху еще несколько козьих кож, устроил своего рода постель; на нее осторожно подняли шевалье, теперь уже очнувшегося и значительно оправившегося; шесты положили на плечи проводникам, более надежным, чем другие, так как они привыкли ходить по кручам, и раненого понесли мерным шагом. Некоторые из графских слуг также были ранены, но неопасно; им перевязали раны, и все направились к большим воротам. Когда они проходили по зале, издали несся страшный шум и возня. Бланш опять пришла в ужас.
– Это шумят те негодяи, которых мы заперли в каземате, барышня, – объяснил Людовико.
– Они, пожалуй, выломают дверь, – заметил граф.
– Нет, ваше сиятельство, дверь железная: теперь нам нечего их бояться; но дайте мне пойти вперед, я осмотрю окрестности с крепостного вала.
Все поспешно последовали за Людовико и нашли своих мулов, щипавших траву у ворот; как они ни прислушивались, не слышно было ни малейшего звука, кроме разве рева потока внизу и шелеста предрассветного бриза среди ветвей старого дуба посреди двора; и как же обрадовались наши путники, заметив первый отблеск занимавшейся зари на вершинах гор! Все сели на мулов, и Людовико, вызвавшись быть их проводником, повел их вниз, в долину, другим, менее трудным спуском.
