Вечером мадам Монтони, весь день дувшаяся на своего супруга, принимала нескольких венецианских дам, очаровавших Эмилию своей любезностью. Они держали себя с иностранками так мило и непринужденно, как будто давно были с ними знакомы. Разговор их был интересен, полон искренности и веселости. Даже госпожа Монтони, хотя она не ценила такой беседы и со своей грубостью и самонадеянностью порою составляла контраст с их утонченностью, и та не могла не поддаться очарованию их общества.
В одну из пауз в разговоре одна из дам, синьора Эрминия, взяла лютню и начала играть с непринужденной веселостью, нисколько не стесняясь многочисленным обществом. У нее был великолепный голос, выразительный и богатый разнообразными оттенками, однако она, по-видимому, не сознавала его качеств и вовсе не желала щегольнуть им. Она пела как поется, от полноты души, сидя с полуоткрытой вуалью, грациозно держа лютню, под зеленью растений, возвышавшихся группой у одного из окон гостиной. Эмилия, отойдя в сторону, набросала в альбом ее портрет, и получилась интересная картинка. Конечно, очень может быть, она не выдержала бы строгой критики, но в ней было так много вкуса и дарования, что она не могла не понравиться. Окончив рисунок, Эмилия поднесла его прелестному оригиналу; синьора Эрминия была в восторге от подарка и с очаровательной улыбкой уверила Эмилию, что сохранит его на память о дружбе.
Вечером к дамам присоединился Кавиньи, но у Монтони оказались какие-то другие приглашения. Они сели в гондолу и поплыли к площади Святого Марка, где опять сновала та же веселая толпа, что и накануне. Прохладный бриз, гладкое, как стекло, море, тихий плеск воды и сладкая мелодия далекой музыки, высокие портики и аркады, веселые группы, сновавшие перед ними, – все это вместе очаровывало и восхищало Эмилию, тем более что ее не беспокоило в эту минуту назойливое ухаживание графа Морано.
В то время как она любовалась светом луны на зыби, колыхавшейся у стен Святого Марка, и прислушивалась к меланхолической песне какого-то гондольера, ожидавшего в лодке своего господина, – она умиленным сердцем переносилась на далекую родину, к друзьям, ко всему, что было дорого ее сердцу.
Пройдясь немного, общество расположилось у дверей казино. Кавиньи стал угощать дам кофе и мороженым, и в эту минуту вдруг появился граф Морано. Своим нетерпеливым взором он тотчас же отыскал Эмилию, но та, как и вчера, все старалась скромно уклониться от его ухаживаний и разговаривала только с синьорой Эрминией и другими дамами их кружка.
Было уже около полуночи, когда они отправились в оперу. Эмилия, вспоминая о роскошных картинах природы, только что виденных ею, почувствовала, насколько самое утонченное искусство ничтожно в сравнении с величием природы. Тут, в театре, сердце ее не было тронуто, слезы восхищения не навертывались ей на глаза, как в те минуты, когда перед нею расстилался необъятный океан, бесконечный свод небесный и когда она прислушивалась к рокоту волн и к нежной музыке, по временам сливавшейся с их плеском. Помня все это, она находила представление неувлекательным.
Она желала только одного, стремясь избавиться от любезностей графа: чтобы вечер поскорее кончился, а так как в наших мыслях противоположности часто притягивают друг друга, так и теперь Эмилия, глядя на графа, вспоминала о Валанкуре и глубоко вздыхала.
Несколько недель пронеслось в обычных увеселениях и визитах; не случилось ничего из ряда вон выходящего. Эмилию развлекали окружающая жизнь и нравы, столь непохожие на французские. Одно отравляло ей все удовольствие: назойливое присутствие графа Морано, слишком частое для того, чтобы она могла быть спокойной. Его манеры, лицо и обращение, которыми многие восхищались, быть может, и понравились бы Эмилии, если б сердце ее не было всецело занято Валанкуром или если б граф не преследовал ее своим упорным ухаживанием, причем она подметила в его характере кое-какие черты, которые еще более восстановили ее против него.
Вскоре по прибытии в Венецию Монтони получил от Кенеля письмо, в котором он сообщал о смерти жениного дяди, последовавшей в его вилле на Бренте, и прибавлял, что вследствие этого события он поспешил вступить во владение этой усадьбой и прочей собственностью, отказанной ему по завещанию. Этот дядя был брат покойной матери госпожи Кенель. Монтони был ее родственником с отцовской стороны, и хотя он никоим образом не рассчитывал на это наследство, однако едва мог скрыть свою зависть по прочтении письма Кенеля.
