К великому удивлению Эмилии, Монтони молчал о своем предполагаемом путешествии. Он редко бывал дома – разве иногда оставался для графа и синьора Орсино. Между ним и Кавиньи, очевидно, произошла размолвка, хотя Кавиньи продолжал жить у него в доме. С Орсино Монтони по часам запирался наедине. О чем бы ни беседовали они между собой, по-видимому, дело было важное, так как Монтони часто отказывался из-за этого от своего любимого занятия – игры – и оставался дома весь вечер. В посещениях этого Орсино была также какая-то странная таинственность, и это возбуждало не только удивление, но и беспокойство у Эмилии. Совершенно невольно она подметила в характере этого господина такие черты, которые он более всего желал бы скрыть. После его визитов Монтони всегда бывал задумчив и сосредоточен; он совершенно отрешался от всего окружающего, и лицо его делалось мрачным, даже страшным. Порою глаза его метали пламя и все силы его души, казалось, сосредоточивались на одной какой-то заветной мысли. Эмилия с глубоким интересом и почти с трепетом читала эти движения души на его чертах. Ее охватывало беспокойство при мысли, что она находится всецело во власти этого страшного человека. Но она ни единым намеком не выражала своих опасений госпоже Монтони, которая пока ничего не замечала в своем супруге, кроме его обычной суровости и презрения к ней.
Второе письмо Кенеля извещало о его приезде с женой на виллу Миаренти; он писал также об удачном ходе того дела, для которого приехал в Италию, и в заключение убедительно звал Монтони, его жену и племянницу к себе в гости на новую виллу.
Около того же времени Эмилия получила письмо, очень для нее интересное и хоть на время успокоившее ее сердечную тоску. Валанкур, надеясь, что она еще не уехала из Венеции, послал ей письмо по почте, в котором твердил о своей неизменной горячей любви. Он пробыл в Тулузе некоторое время после ее отъезда, чтобы насладиться грустной отрадой бродить по тем местам, где он привык встречать ее, а затем отправился к своему брату в имение, по соседству с «Долиной».
«Я часто езжу туда верхом рано утром, – писал он, – чтобы обойти на досуге все места, где вы, бывало, гуляли, где я встречал вас и разговаривал с вами. Я возобновил знакомство с доброй старой Терезой. Она обрадовалась мне как случаю поговорить о вас. Не могу выразить, в какой степени это расположило меня в ее пользу и как охотно я слушал ее рассказы на любимую тему. Вы, конечно, догадываетесь, какая причина заставила меня главным образом отрекомендоваться Терезе; мне просто хотелось получить доступ в замок и в сады, где так недавно жила и гуляла моя ненаглядная Эмилия. Здесь я люблю бродить и всюду встречать ваш образ, но больше всего я люблю сидеть под развесистыми ветвями вашего милого платана, где мы, Эмилия, когда-то сидели с вами, где я впервые осмелился признаться вам в своей любви. О Эмилия! Воспоминание об этих минутах терзает мое сердце. Я сижу погруженный в задумчивость и стараюсь вызвать ваш образ перед своим взором, затуманенным слезами, услышать снова ваш голос, от которого когда-то трепетало мое сердце нежностью и надеждой. Я облокачиваюсь на ограду террасы, откуда мы, помните, вместе наблюдали за быстрым течением Гаронны, в то время как я описывал вам дикую местность, где она берет начало, причем все время думал только о вас одной. О Эмилия! Неужели эти минуты миновали навеки, неужели они никогда более не вернутся?»
В другой части письма он писал:
