— Он больше не твой господин, Азариэль, — прошептала Лаэль, ее голос дрожал, как первый легкий ветер перед рассветом. Ее пальцы — тонкие, изящные, с едва заметными шрамами от войны — сжали запястья Азариэль. Их лбы почти соприкоснулись, и в этом прикосновении была заключена вся их общая вечность — от сияющих чертогов до кровавых полей Первого Круга. — Он — болен, как все, кто был для него. Он — чума, пожирающая нашу демоническую мощь, препятствие, что не дает нам накопить силы и ворваться в ангельские сады. Посмотри на стены его чертогов, сестра. Прислушайся. Они растут из костей наших сородичей, скреплены их слезами.
Азариэль знала.
Она знала, что в подземельях ледяного дворца, куда даже тени боялись спускаться, день и ночь кричат пленённые демоны. Те, кого Марбаэль милостиво называл "непокорными". Их конечности сковали ледяными глыбами, оставили в камерах где суждено прожить вечность, и их страдания становились фундаментом его власти.
Она знала, что лед его трона — не просто украшение. Каждая капля крови, упавшая на него, впитывалась навсегда, унося с собой кусочки памяти, личности, самой сути тех, кто осмеливался бросить вызов. Трон Марбаэля был живым архивом уничтоженных душ, и он сидел на этом склепе, как паук в центре паутины.
И все же Азариель чтила клятву, помнила приказ карать мятежников — четкий, не терпящий возражений — она взяла клинок.
И сделала свое дело.
Лаэль не сопротивлялась.
Когда лезвие вошло ей в горло — ровно, профессионально, между третьим и четвертым шейным позвонком — она улыбнулась. И эта улыбка останется с Азариэль навеки: ни счастья, ни боли, только странное облегчение и что-то еще... что-то, что выглядело подозрительно похожим на надежду.
— Ты обязательно вырвешься, — прошептала Лаэль, и ее последний выдох оставил иней на щеке Азариэль.
Кровь была теплой.
Невыносимо теплой для Первого Круга. Она текла по пальцам Азариэль, по клинку, по полу, оставляя ярко-алые узоры на идеально белом льду. Такая живая, такая недемоническая теплота в этом месте, где даже боль должна была быть холодной и совершенной.
А потом...
Тень скользнула по замерзшей крови на полу прежде, чем она успела поднять глаза. Холодный ветер внезапно заполнил помещение, заставив пламя в светильниках склониться в почтительном поклоне. И Он появился — не вошел, не пришел, а просто материализовался из самой тьмы, будто был ее неотъемлемой частью.
Его фигура, обычно такая величественная и незыблемая, сейчас казалась неестественно неподвижной. Ледяные доспехи не звенели, когда он сделал шаг вперед. Они были частью его — как кожа, как дыхание, как сама суть его власти. Его глаза — два бездонных озера золота посреди бездны — не отражали ничего. Ни гнева, ни разочарования. Только… любопытство. Холодное, расчетливое, бесчеловечное.
Он приблизился беззвучно, его босые ступни не оставляли следов на замерзшей крови. Его безупречные пальцы — длинные, изящные, белые как смерть — сжали ее подбородок с хирургической точностью, заставив посмотреть в глаза. Прикосновение обжигало холодом, оставляя на коже корки льда.
— Твои руки задрожали, моя тень? — Его голос был тише шелеста крыльев смерти, но каждое слово врезалось в сознание, как ледяная игла. Он не повышал тон. Не нужно. Каждый слог был совершенным, отточенным, как клинок палача.
Его дыхание пахло снежной бурей и чем-то еще — древним, забытым, тем, что существовало до времени. Он вдыхал ее страх, ее сомнения, ее тягу к предательству — и не моргнул. Просто наблюдал. Как ученый наблюдает за интересным экспериментом.
Той же ночью, когда кровавые звезды Первого Круга достигли зенита, ее призвали в Зал Очищения. Ни цепей, ни кляпов. Только ледяной стол и двенадцать молчаливых стражей в масках из застывших слез. Ее крылья — когда-то гордые, сильные, последний отголосок ее демонической природы — сломали у основания с хирургической точностью. Не одним ударом. Медленно. По суставу. Чтобы она запомнила звук ломающихся костей.
Цепи из первородного льда — того самого, что старше самого Ада — вплавили в плоть, в кость, казалось, в саму душу. Они не просто сковывали. Они жили внутри, пульсируя в такт ее сердцу, напоминая с каждым ударом: ты собственность. Тень. Инструмент. Каждый взмах, каждая попытка пошевелить крыльями отзывалась болью, острой и чистой, как первый грех.
А Лаэль…
Лаэль стала украшением.
Ее застывшее тело — еще теплое, еще хранящее следы улыбки — погрузили в ледяную ванну у тронного зала. Процесс занял ровно тридцать три минуты — Марбаэль любил симметрию. Сначала побелели кончики пальцев. Потом иней пополз по рукам, ногам, шее. Последним замерзло выражение глаз в странном сочетании покоя и… надежды? Надежды, который не могло быть. Ведь надежда в Первом Круге исчезала первой.
Ее повесили над троном — прекрасную, вечную, безупречную. Очередную статую в галерее его власти. Вечное напоминание. Урок для всех, кто осмелится пойти против.
Теперь даже мысль о свободе причиняла Азариель физическую боль.
