Сомнения в Первом Круге карались хуже, чем измена. Потому что измена — это действие. А сомнение… сомнение это болезнь. Вирус. Оно расползается, заражает, разъедает основы власти. И лечится только абсолютным, беспрекословным послушанием. Или смертью. Но смерть — это милость. А Марбаэль не был милосерден.
Теперь, когда Азариель закрывает глаза — в редкие моменты, когда ей удаётся спать — она все еще видит:
Как кровь сестры — теплая, живая, невероятно красная на фоне безупречного льда — стекает по ее пальцам. Как каждая капля оставляет после себя ручейки, узоры, целые реки вины.
Как Марбаэль гладит ее волосы — медленно, методично, с отвратительной нежностью — словно утешая. Его пальцы холоднее льда, но от их прикосновения горит кожа. «Ты сделала правильный выбор», — шепчет он. И самое страшное — она хочет ему верить.
И как иней — нет, не просто иней, а живой, сознательный холод — медленно покрывает Лаэль. Как он ползет по ее ресницам, по губам, по последнему следу улыбки. Как он превращает жизнь в искусство. Страдание — в экспонат. Любовь — в предупреждение.
Это и есть настоящий Первый Круг.
Не ад — там хотя бы есть страсть, есть огонь, есть движение.
Не тюрьма — в тюрьме есть стены, а значит, есть то, что за ними.
Это музей его безумия. Галерея совершенного контроля. Каждая статуя — бывший союзник, друг, враг, любовник. Все одинаково прекрасны в своем ледяном безмолвии. Все одинаково мертвы при жизни.
И Азариэль — последний экспонат, который еще дышит. Живое доказательство его власти. Ее крылья сломлены, но не отрезаны. Ее воля подавлена, но не уничтожена. Потому что в музее должны быть и такие экспонаты — те, что еще помнят, каково это — быть свободным. Чтобы их боль напоминала остальным: сопротивление бесполезно.
Пространство треснуло с оглушительным звоном разбитого стекла — звук, от которого содрогнулись даже незыблемые законы мироздания. Набирающий силу закон греха Марбаэля заколебался, как вода в упавшей, но не опрокинутой чаше. И в дрожащих волнах проступили руны времени — древние, забытые, запретные. Они горели кровавым золотом, словно раскалённые крошечные звезды, втоптанные в саму плоть реальности, сплетаясь в узор, от которого трескался камень под ногами и крошились воспоминания. Каждая линия знаков заставляла ткань мироздания дрожать, как паутину, задетую взмахом крыла неведомой твари.
Василий и Азариель, ранее исчезнув на мгновение, материализовались перед Марбаэлем вновь.
Но это были уже не те, кого поглотил золотой ливень.
Василий — его глаза в человеческом обличье, прежде обычные, серые, словно пепел после пожара, теперь мерцали отблеском тысячелетней тоски. В их глубине плавали тени эпох, которых не помнил ни один живой. На запястье, там, где когда-то был простой ремешок, красовались золотые часы, циферблат которых покрывали трещины. Стрелки шли вспять, скрипели, будто сопротивляясь, но неумолимо отсчитывали секунды в никуда. Его пальцы, когда-то крепкие и уверенные, теперь казались закостеневшими, а в каждом движении читалась усталость, которой хватило бы на десять жизней.
Азариель — её доспехи, некогда отполированные до зеркального блеска, покрылись следами вечности, похожими на морозные узоры на стекле. Каждая пластина дышала памятью, каждый зазубренный край хранил следы битв, которые застали всего две души. В глазах, таких холодных, как ледяные озёра между мирами, теперь плясали отражения бесконечных временных петель — вспышки городов, рушащихся в пламени, лица, истаивающие в дыму, и чьи-то последние слова, застрявшие в горле навеки.
Вечность, застывшая в моменте
Они падали, разрывая слои пространства, вместе с множеством греховных душ. Каждая монета в этом золотом потоке была чьей-то болью, чьим-то пороком, чьим-то падением, чьим-то не выплаченным долгом. Они впивались в кожу, оставляя следы, которые не заживали, проникали в мысли, как черви, выгрызая куски из того, что когда-то называлось "личностью". Каждое касание — новое страдание, новый голос в хоре проклятых, новый виток в спирали отчаяния.
Их ждали десять тысяч лет.
Десять тысяч грехов.
Десять тысяч раз предстояло умереть и воскреснуть.
Тьма, сотканная из воспоминаний, сгущалась, как смола, обволакивая их со всех сторон. Вязкая, тяжёлая, она давила на рёбра, заставляя каждый вдох отдаваться болью. В этом бесконечном падении не было ни верха, ни низа — только не иссякающий поток золотых монет, звенящих, как проклятые колокола, и шепчущих про чужие грехи прямо в душу.
...
Ощущение вечного падения исчезло. Новый мир пустоты, двух душ и бесчисленного потока фрагментов воспоминаний стабилизировался, обернувшись бескрайней темной пустотой, что разрезали картины прошлого грешников.
Тогда Азариель сжалась посреди их нового мира. "Тюрьмы", за границами которой их "сознания" проживали чужие жизни, совершали чужие грехи и испытывали чужие страдания.
Голова Азариель была низко опущена, и только дрожь в плечах выдавала, что она ещё не превратилась в статую отчаяния.
