При этом надо учесть, что население, с энтузиазмом «раскрывшись» демократическим ветрам и отбросив все защитные щитки, вдруг столкнулось с режимом жестоким (по типу хунты), легко прибегающим к устрашению и даже насилию, с которым в советское время почти никто не был знаком.
В политкорректных выражениях это сформулировано так: «Оформившаяся в результате выборов и принятия Конституции РФ в декабре 1993 г. (и продолжавшая существовать к концу 1995– началу 1996 г.) политико-правовая система все в большей степени продуцировала формально законное, но нелегитимное насилие меньшинства по отношению к большинству… Как формы нелегитимного насилия обладающего исполнительной властью меньшинства (которому его полномочия были не делегированы, а даны посредством назначения) по отношению к большинству населения… Добавим к этому, что в условиях переходного периода, когда многие законы устарели, несовершенны или вообще отсутствуют, принцип легитимности играет весьма важную, а в некоторых случаях и определяющую роль» [244].
Но совокупность наблюдений показывала, что дело было не в формальном разделении властей и полномочий, не в форме, а в
Его и стали укреплять и тренировать прямо с 1985 года – и передав ему производство и торговлю алкогольными напитками, и отменив монополию на внешнюю торговлю, и разрешив обналичивание денег из безналичного контура, и начав разгон и дискредитацию правоохранительных органов. Даже культуру подключили, начав интенсивную кампанию по внедрению уголовной лирики и языка, переориентировав кино и телевидение на показ и романтизацию преступного мира.
В разных выражениях социологи и криминологи пишут об одном и том же процессе. Приведу несколько выдержек:
«В постсоветскую эпоху наблюдается экспансия экономических преступлений в разные неэкономические институты общества – в сферу политики, правоохранительных органов, в финансовые учреждения, службы таможни, налоговую полицию, в учреждения культуры (музеи, библиотеки, хранилища) и т. д. Именно эта экспансия и означает, что экономическая преступность становится фактором криминализации не только экономики, но и общества.
Этот процесс был облегчен повсеместно проводившейся приватизацией. Она вовлекла в операции с собственностью миллионы людей, расширила социальную базу экономической преступности по сравнению с эпохой СССР» [245].
«Наиболее деструктивным из факторов, влиявших как на состояние общества в целом, так и на криминальную ситуацию в стране, стал неоправданно высокий темп концентрации капиталов и средства производства в руках частных лиц. Это не только углубило социальное неравенство и антагонизм между отдельными группами населения, но и ожесточило борьбу за сферы влияния среди новоявленных бизнесменов, обладающих криминальным опытом или связями с преступным миром. В результате наблюдается активный процесс криминализации экономики с одновременным усилением альянса экономической и общеуголовной преступности в наиболее опасных формах. Отсюда – заказные убийства банкиров и крупных коммерсантов; серии банкротств и разорений банковских и иных финансовых структур, подконтрольных менее влиятельным криминальным группировкам» [246].
Этот вывод был сделан в 1997 году. А вот, 10 декабря 2010 года с таким заявлением выступил Председатель Конституционного суда Валерий Зорькин: «Свой анализ я хочу посвятить нарастающей криминализации российского общества. Увы, с каждым днем становится все очевиднее, что сращивание власти и криминала по модели, которую сейчас называют «кущевской», – не уникально. Что то же самое (или нечто сходное) происходило и в других местах – в Новосибирске, Энгельсе, Гусь-Х руста льном, Березовске и так далее.
Всем – и профессиональным экспертам, и рядовым гражданам – очевидно, что в этом случае наше государство превратится из криминализованного в криминальное. Ибо граждане наши тогда поделятся на хищников, вольготно чувствующих себя в криминальных джунглях, и «недочеловеков», понимающих, что они просто пища для этих хищников. Хищники будут составлять меньшинство, «ходячие бифштексы» – большинство. Пропасть между большинством и меньшинством будет постоянно нарастать.
По одну сторону будет накапливаться агрессия и презрение к «лузерам», которых «должно резать или стричь». По другую сторону – ужас и гнев несчастных, которые, отчаявшись, станут мечтать вовсе не о демократии, а о железной диктатуре, способной предложить хоть какую-то альтернативу криминальным джунглям» [247].
