– Так и я говорю, что до лета подождать нужно, а Расстрига: 'сейчас пойдем, пока нас не ждут'!
– Бегом гони всех сюда! Разбираться будем, что вы там еще учудили! Мать моя женщина и за что только мне все это? – приказал я Сироте, а затем, схватившись за больную голову, вернулся к себе в комнату.
Минут через десять страдающая от похмелья и сильно помятая гвардия явилась перед моими очами, и я приступил к разбору полетов.
Сначала у меня было большое желание просто пришибить Расстригу, который, по словам Сироты, затеял всю эту катавасию с казанским походом, но в процессе расследования выяснилось, что и у меня рыльце в пушку. Постепенно с помощью вопросов и ответов мне удалось восстановить хронологию событий вчерашнего банкета, и я понял, что попал не по-детски.
Оказалось, что в антракте концерта, я сцепился с каким-то монахом, заявившегося в трактир собирать пожертвования на реставрацию 'Храма Гроба Господня' в Иерусалиме. Поначалу я в коммерцию монаха не вмешивался, но когда тот начал торговать в розницу гвоздями, которыми якобы был распят на кресте Иисус, то не выдержал такой борзости и поколотил божьего человека. Монах завыл как потерпевший и проклял меня за то, что я поднял руку на паломника 'ко гробу Господа нашего', а по нынешним временам такой индивидуум считался чуть ли не святым. Народ возмутился подобным святотатством, и в трактире запахло жареным.
Быстро сообразив, что наша компания может легко огрести люлей, за нападение на служителя церкви, я попытался взять ситуацию под контроль и заявил, что сам лично бывал в Иерусалиме, а монах врет как сивый мерин. Среди посетителей мгновенно нашлись добровольные арбитры в начавшемся религиозном диспуте, после чего началось шоу 'Что, где, когда?'.
После нескольких заданных мною наводящих вопросов быстро выяснилось, что монах никакого понятия не имеет о расположении библейских мест на 'святой земле' и симпатии зрителей стали склоняться на мою сторону. Поняв, что прокололся, монах начал юлить и плеваться, за что был нещадно бит посетителями и с позором выброшен из трактира. Однако этот урод оказался послушником местного Борисоглебского монастыря, а избиение божьего человека считалось серьезным преступлением и грозило выйти нам боком.
На этом мне нужно было остановиться и делать ноги, однако хмель сильно ударил в голову, что негативно сказалось на моих мыслительных способностях. Я зачем-то, продемонстрировал всем присутствующим нательный крестик и крестик паломника, которые купил в Иерусалиме и собственноручно освятил на 'Камне миропомазания', после чего понес какую-то ахинею. Как рассказали гвардейцы, я залез на стол как Ленин на броневик и призвал русский народ положить жизни на алтарь отечества, чтобы скинуть ненавистное татарское Иго.
Вскоре после этого выступления я вырубился и меня с почестями унесли в опочивальню, а на трибуну залез Расстрига. У парня после моих выкрутасов совсем снесло крышу, и он заявил, что ему было 'видение' и я послан господом на Русь, чтобы освободить ее от татарского Ига и начал запись добровольцев в ополчение.
Как только я понял, во что мы по пьяни вляпались, то сразу приказал гвардейцам по-быстрому собирать манатки и сматываться из Торжка. Однако сбежать нам не удалось, потому что в самый разгар сборов на постоялый двор прибыл сам настоятель Борисоглебского монастыря архимандрит Симеон с прихлебателями и охраной. Не то чтобы я персонально удостоился такой великой чести, просто архимандрит проезжал мимо постоялого двора, а избитый мною монах бросился под копыта лошадей возка Симеона, и обратился к нему с жалобой, чтобы поквитаться с его обидчиками. Охрана вломилась на постоялый двор и меня вывели пред ясны очи архимандрита.
– Это ты богохульник посмел поднять руку на божьего человека? – сразу наехал на меня Симеон.
В это мгновение решалась моя судьба, поэтому страх захвативший душу мгновенно испарился, как это обычно случалось у меня перед боем. Начать каяться, сразу проявить слабость, а значит проиграть, поэтому я мгновенно перешел в атаку:
– Этот приспешник дьявола божий человек? Если бы не одеяние монаха на этом псе смердящем, то я до смерти прибил богохульника и самозванца! В Иерусалиме он был, да он в храме Господнем, наверное, ни разу не появлялся и в грехах не каялся, как подобает рабу божьему! Бог мне свидетель, этот безбожник, словно схизматик, погрязший в скверне, торговал в кабаке на развес гвоздями якобы снятыми с креста Иисуса! Я как истинный христианин не смог стерпеть такого святотатства и вышвырнул его вон!
Услышав мою отповедь, архимандрит аж присел и, зашипев словно 'змей искуситель', спросил у проштрафившегося монаха:
– Это правда?
– Батюшка, прости меня грешного! Я только ради дела богоугодного такое сказал, чтобы пожертвований больше собрать! – завыл монах, бросившись в ноги Симеону.
– В железо его! В темную на хлеб и воду! Надо же чего удумал? – возмущенно закричал архимандрит и пнул посохом провинившегося монашка.
