Бабушка – точнее, прабабушка, но Лола привыкла называть ее просто «ба» – была очень старенькая, хотя все еще многое делала по дому, например готовила (да кто бы это делал, если бы не она: папа занят, мама – ни-ког-да, Лоле – лень). Но еда все чаще получалась горелая или пересоленная. Поначалу Лоле было стыдно не доедать: бабушка, перенесшая в детстве голод, сердилась, если на тарелке что-то оставалось, но со временем Лола осмелела и стала выбрасывать еду в унитаз – ба, кажется, перестала что-либо замечать. Маленькая, сгорбленная, в темно-синем платье, спину она обвязывала большим темно-серым платком и ходила, немного подаваясь вперед и шаркая по полу тапочками с замятыми задниками. Ее глаза видели только то, к чему привыкли, – если дома появлялось что-то новое, бабушка не замечала этого, проходя мимо. Лола стала забывать ее имя – и бабушка его тоже, кажется, забывала.
Лола говорила: «Ба-а, я поела!» или «Ба-а, я пошла!» Может, бабушка и этого не слышала.
Мама с папой были заняты: у них был магазин.
Так они и жили: бабушка готовила кастрюли невкусной каши, а Лола их выбрасывала и питалась сникерсами, которые папа приносил пачками.
Однажды бабушка не проснулась. (Или наоборот?)
Ее похоронили очень далеко, на том кладбище, которое за Балбесовкой, и ехали туда жуть как долго – в закрытом кузове машины, как будто в маленькой комнатке без окон, в центре которой стоял гроб (тогда Лола не знала, что бабушка оказалась последней из их рода, кто вошел в посмертие сквозь землю, а не сквозь пламя; остальные погребения будут другими: вместо гроба – компактная урна с прахом). А тогда Лола думала о том, что окон нет неслучайно: чтобы никто не запомнил дорогу туда, куда не надо – в другой мир. Может, вдоль нее и мертвые с косами стоят. Хотя, скорее всего, без кос. Просто стоят на обочинах и смотрят.
Машину сильно потряхивало. Тетенька, которая сидела рядом с Лолой, сказала:
– Господи боже, завидую теть Лиде, ее хоть так не валандает!
Все на тетеньку косо посмотрели, а Лола вспомнила, что бабушку звали Лида.
А другая тетенька вздохнула и сказала:
– Дурища ты, Нелька, хоть бы тебя кто замуж взял, чтоб ты меня при людях не позорила.
Лола поняла, что эти тетеньки – мать и дочь, и удивилась: ей казалось, что они совсем одинаковые – обе полные, кудрявые, с черными круглыми глазками на желтоватых круглых лицах и отличаются только тем, что у той, которая мать, один передний зуб – золотой.
Потом, на поминках, Лола села рядом с мамой и спросила, кто эти тетеньки.
– Разве не узнаешь? – шепотом ответила мама. – Это моя сестра двоюродная Нателла с дочкой. Мы с Наткой в твои годы были на одно лицо, нас все путали… и Нелька ребенком была твоя копия!
Нелька сидела на стуле, который плохо умещал ее зад, обтянутый черным платьем. Она подпирала щеку рукой с носовым платком, а в другой руке у нее был маринованный огурец, которым она закусывала спирт.
«И я такая буду», – мрачно подумала Лола. Она тоже выпила – немножко, на дне стопочки, за упокой прабабушкиной души. У Лолы перехватило дыхание, она долго кашляла, вытаращив глаза, а все смеялись, как будто забыли, что на поминках.
Разговор шел о чем угодно, только не о покойнице.
– Травите вы людей, хапуги! – сказал кто-то папе. – Таким дерьмом торгуете! Один мужик этого «Рояля» накатил и помер! Все нутро у него выжжено было! Вот раньше…
Но принесли горячее, и скандала не вышло.
Больше Лола с тех похорон ничего не запомнила. Жизнь потекла дальше, только в коридоре кто-то то и дело запинался о бабушкины тапочки со стоптанными задниками. Один раз из-за них чуть не упал папа, а мама громко ругалась, ночью споткнувшись о них возле туалета.
Лола видела бабушку, когда заходила на кухню попить воды или взять что-то из холодильника. Бабушка стояла возле стола или возле плиты, такая же тихая, как обычно, стояла и смотрела, как те мертвые, что у дороги (без кос). Что остается мертвым, кроме как смотреть?
Наверное, она хотела заняться привычными делами – ставить на плиту большую эмалированную кастрюлю, варить в ней гречневую кашу, размачивать в молоке хлеб, молоть фарш и лепить котлеты, в которых почти нет мяса, но зато их будет много, много, много, и точно хватит надолго.
Иногда в кухне пахло подгоревшей гречкой.
А потом случилась та беда с папой. Мама вначале сказала, что он просто упал. Ну, зима, лед. Но Лола сразу поняла, что так не падают. Никто не падает прямо на лицо, чтоб сломать нос, выбить зуб, разбить губу. Чтоб глаз заплыл багровым синяком. Чтоб сломалась рука в двух местах. И ключица. И еще что-то внутри повредилось тоже.
Это кто-то сделал! Ее папу, огромного, сильного папу, кто-то избил! Лола рыдала, махала кулаками, швыряла по дому вещи и кричала, что найдет этих гадов и убьет. Что своими руками разорвет их на множество крошечных кусочков.
