По вагону странной, качающейся походкой шел парень. В камуфляжных штанах, кирзовых сапогах и рубашке с обрезанными рукавами. Рукава были обрезаны специально – чтобы в дыры каждый мог видеть: у него нет рук. На шее у парня болталась жестяная банка, в которую люди бросали мелочь. Мало кто бросал, в основном расступались в стороны, давая проход. Если вагон качнет, то парень не сможет даже ухватиться за что-нибудь (чем ему хвататься?). Просто рухнет и все.
«У него такая походка враскачку из-за того, что он научился балансировать по-другому, – подумала Лу. – Центр тяжести тела, наверное, смещается, если нет рук…»
Парень смотрел прямо перед собой. Ничего не говорил, не просил, даже таблички при нем не было – только эта дурацкая жестяная банка на шее.
У него было молодое лицо, без морщин. Лицо с застывшим, окаменевшим выражением. Выражением без выражения. Потому что выражать ему было нечего. Все выражали его руки, а точнее – их отсутствие.
Молчание.
Шаги.
Монетки в банке (Лу их не видела, не могла видеть, но знала, что они там есть).
«Нищим не подавай! Бабулькам, женщинам с детьми – никому. Они там все ряженые. Больные, увечные – все ненастоящие. Притворщики!»
Господи, хоть бы он притворялся!
Руки – это не рукава, их не закатаешь внутрь тела.
Господи, хоть бы он притворялся!
Парень уже давно ушел, исчез из поля зрения, а Лу все повторяла и повторяла про себя только одну мысль: «Хоть бы он притворялся».
Потом Олеська схватила ее под руку и потащила к дверям. Они много бродили по городу, так что Лу от усталости перестала чувствовать ноги, а от обилия впечатлений – мысли. Соборы, дворцы, картины, скульптуры… Холодный ветер и ослепляющий свет.
Шпили.
Золото.
Гранит.
В поезде, когда они возвращались домой, Олеська, бесконечно счастливая, посмотрела в лицо Лу и сказала:
– Я увезу его с собой.
– И я, – прошептала Лу.
И они увозили – каждая свое.
В восьмом классе Влад сочинял «Дневник убийцы». Писал его целую четверть, прямо на уроках, старался, аж пыхтел. Ктория Санна один раз даже попыталась у него эту тетрадку отобрать, но Влад вцепился как клещ. Молча тянул на себя, пока она не отпустила. Тогда у Влада на даче жил друг его отца, видимо, влипший в историю или, как многие неудачники в девяностых, пропивший или проигравший свою квартиру. Влад с какого-то перепугу решил: это маньяк (все уши об этом прожужжал Андрею, но тот не верил: бред же). Стал вести от его лица дневник, описывать, как он всех убивает.
«Я подкрался к нему сзади, накинул на шею веревку и душил, пока он не посинел» (как увидел, что тот посинел, душил же сзади?).
«Я ударил его по голове кирпичом пять раз, кирпич раскололся, и я ударил его кулаком в нос» (а кулак не раскололся? что там за голова такая – гранитная?).
«Я топил его в реке, пока он не перестал пускать пузыри» (какие пузыри, мыльные?).
Один раз написал даже что-то типа: «Я воткнул ему в глаз палку, а она вылезла через ухо». Потом его занесло в романтику: «Все свои преступления я посвящаю одной женщине. Ее зовут Полина». Хорошо еще, что в стихи не вдарился.
В том же году Андрей с Владом совершили побег в старый квартал – уголок Заводска, где сохранились старые, дореволюционные дома. Кажется, в одном из них жили бабушка и дедушка Сергея Герасимова. Дворы там небольшие, квадратные, пустые – без беседок, качелек и почти без машин. Где-то есть деревья, старые, мощные, но большую их часть уже спилили: бывали случаи, когда какой-нибудь древесный исполин, с виду могучий, но изгнивший изнутри, падал. Еще в конце восьмидесятых одно дерево убило молодую женщину, другое – ребенка, поэтому от них стали планомерно избавляться, тут уж не до сантиментов – или мы их, или они нас. Детей в старом квартале жило мало: говорили, что это дома для больших шишек еще той, советской поры, дескать, сейчас они доживают свой век, а молодежь вся разъехалась. Впрочем, часть квартир скупили новые русские, поэтому иногда во дворах можно было заметить припаркованный шестисотый «мерс» или другую крутую тачку.
Некоторые дворы запирались на железную калитку с кодовым замком. Такие и манили больше всего, особенно Благодатный. До революции улица, на которой находился дом, называлась Благодатной, потом – Дзержинского, потом опять – Благодатной (спасибо Тарику с его краеведением, Андрей все эти пертурбации отлично помнил).
