Славка сдался довольно быстро. Он был слишком горд, чтоб так унижаться. Принялся звонить в квартиры соседей, но те, наученные горьким опытом, предпочитали к домофону не подходить – если только не ждали кого-то конкретного: родственника или, допустим, врача из поликлиники. Войти Славке удалось через полчаса, когда он уже изрядно промок и задубел: кто-то из соседей вышел выгулять пса и впустил бедолагу в дом. Славка так промерз, что даже не стал устраивать Владу головомойку – сразу бросился в душ, чтоб отогреться. А едва за ним закрылась дверь ванной, как приехала мама.
Маме Славка ничего рассказывать не стал. Он был старший и, видимо, больше ее жалел, понимал, что у нее и так много забот. Даже ссориться с Владом при ней не стал. И потом не стал. Просто сказал Владу перед сном:
– Ты по характеру сволочь какая-то. – И тут же заснул.
Если устанешь и замерзнешь, а потом согреешься, сразу в сон клонит.
Когда через много лет Славка уехал в США и забрал с собой маму – как няньку для своей новорожденной дочери, – Влад подумал, что это месть. Да, он понимал, что детство давно позади, их дурацкие шутки, взаимные подколки, лещи и крапивка – все в прошлом, они с братом взрослые самостоятельные люди, но все равно его не отпускала мысль, что Славка мстит ему за тот вечер, который он провел у дверей подъезда, стуча зубами от холода и набирая непослушными пальцами номера квартир.
За тот вечер, когда Влад ощутил себя сильным и беспощадным.
В Москве, чтоб узнать, кто ты, спрашивают: «Кем работаешь?», в Питере – «Какую музыку слушаешь?». В Заводске не спрашивают – тут наливают. А после того, как тебе налили, уже сам все о себе расскажешь.
Лу любила Заводск, а Олеська бредила Петербургом.
Историку-пьянице начало учебного года давалось тяжело. Его урок поставили последним в понедельник, и учитель часто отпускал детей: «Идите… в парк, пошуршите листьями». Седой, всклокоченный, с воспаленными красными глазами – при взгляде на него невольно думалось: знание истории не уберегает от ее повторения – ведь каждый понедельник история повторялась. Только к середине первой четверти он кое-как вливался в учебный процесс.
– Петр Первый, как известно, не оставил завещания… – Историк посмотрел в окно, за которым уже лежал снег. Н-да. Не пошуршишь. – Царь должен был это сделать. Каждый человек должен – нужно предусмотреть, чтоб твои потомки не передрались из-за империи. Или из-за квартиры на Благодатной.
– А волю покойника обязательно исполнять? – Кто это сказал, Лу уже не помнила.
– Разумеется. Это – закон.
И тут Олеська спросила:
– А меня могут похоронить в Петербурге в подвенечном платье? Если я так напишу в завещании?
Историк почесал затылок и сказал:
– С таким могут быть проблемы.
Шарапова закатила глаза, всем своим видом показывая, что Олеська выделывается. Красноперекопская улыбнулась, по-птичьи склонив голову. Яковлев покрутил ручкой у виска, Куйнашев внимательно посмотрел на Олеську – у него так глубоко посажены глаза, что взгляд кажется тяжелым, давящим. Лу его побаивалась, уж больно хмурым он выглядел.
– Олесь, ты чего? – спросила она тихо соседку по парте, но Олеська сказала только:
– Захотелось.
В девятом классе она предложила Лу съездить в Питер.
– Там красота, Лу. Совсем не так, как у нас: грязь, поломанные деревья, лужи, дебильные дети на дебильных детских площадках. Там – дворцы! Парки с живыми статуями и фонтанами. Музыка! Там во всем – музыка. Мосты, реки, облака. Все – музыка. Прошлое. Все великие люди! Все, понимаешь, все они жили там! Кто живет в Заводске? Мы? Никто! А там – все! Ты только представь: ты идешь по улице, а на тебя из окна дома смотрит какая-нибудь мертвая графиня… ну, эта… пушкинская старуха. Ты поднимаешь глаза – и ее видишь! Императоры, революционеры, убивавшие императоров… все там!
План Олеськи был прост. Взять билеты и поехать в Питер на выходных. Зимой билеты дешевле, чем летом, почти в два раза. Ехать предстояло ночь, всего ничего. Но зато они успевали обернуться за день, так что можно было не думать о гостинице и прочих сложностях. По правде говоря, Лу пугала эта затея. Она боялась всего неизвестного, боялась потеряться и навеки заблудиться в чужом незнакомом городе. Лу совершенно справедливо полагала, что от растерянности у нее отнимется язык и не получится даже спросить дорогу – а если все-таки получится, то из-за нервного шума в ушах она не расслышит ответ.
– Я… я, конечно, хочу с тобой поехать, но… меня мама не отпустит! – сказала Лу подруге. – Может, попробуем в следующем году?
– Как хочешь! – Это означало: «Одна поеду».
Мама Лу, однако, оказалась вовсе не против поездки. Непонятно, что вызвало у нее такое доверие – Олеська, Петербург или надежда на то, что Лу станет хоть чуть-чуть самостоятельнее, но так или иначе, а дочь она отпустила. Разумеется, с долгим предварительным нравоучением:
