– Не говори глупостей, – обняв меня за плечи, ответил он. – Вот прогоним немцев, и немедленно домой. Ты же будешь меня ждать?
– Я с тобой! – решительно заявила я.
– Куда?
– На фронт!
– Не городи ерунду. Ты еще маленькая.
– Никакая я не маленькая, – надув губы, ответила я. – Разве только ты хочешь немцев прогнать с нашей земли? А кто будет лечить вас и раны перевязывать? Я – будущий хирург!
Витя добродушно улыбнулся.
– Ну ты и упрямая! Ну, хорошо, пошли вместе.
Я вернулась домой лишь под вечер. Меня уже с большим нетерпением и волнением поджидали родные.
– Куда ты запропастилась? – кинулась ко мне бабуля. – Извелись мы с дедом совсем. Неужели не слышала, что война началась?
– Слышала, дорогая, – ласково ответила я, не зная, как рассказать ей о моем завтрашнем отъезде с первым эшелоном на фронт.
– Мы, едва узнав, сразу пошли в сберкассу и сняли деньги, – хлопотала по хозяйству бабушка. – И хорошо, что вовремя подсуетились. Вон, Петренко так и не достоялись.
– А зачем? – изумилась я.
– Как зачем? Вот дуреха! – ответил мне дедушка, выходя в коридор. – Продуктов закупили. Тебя вот ждали, думали, поможешь. А ты с хахалем развлекаешься. Вырастили на свою голову: ни помощи, ни поддержки!
– Дед! Да ты что! – бросилась я к нему.
Но тот, отмахнувшись от меня, ушел в комнату.
– Ты не сердись на него. Переживал он страшно, особенно когда воздушную тревогу объявили.
– Бабуля, прости, пожалуйста, но… но я ведь не гуляла. Я…
– Ничего страшного, – успокоила она меня. – Завтра помиритесь. Утром встанем, пойдем в очередь за продуктами. Запасаться нужно, мое сердце недоброе чует… Пойдем, покормлю тебя. Наверно, голодная? Бутерброд будешь? Я хлеб мягкий купила.
– Подожди, – остановила я бабушку, собравшись с силами. – Мне нужно кое-что тебе рассказать.
– Что, внученька?
– Я… не смогу пойти завтра с вами.
На лице бабушки отразилось недоумение.
– Видимо, дед говорил правду.
– Ты не так меня поняла, – обняв ее за плечи, скороговоркой выпалила я. – Я не пойду с вами потому, что завтра утром я уезжаю на фронт. Добровольцем.
– Ч-что? – не поняла бабуля. – На какой фронт? Куда? Завтра? Почему завтра? Но ты же совсем девчонка!
– Бабулечка, это мой долг. Не сердись! Я не могу поступить иначе.
С тех пор прошло почти три года. Я очень часто вспоминала час расставания на вокзале. Сухонькая маленькая пожилая женщина, одетая в костюм и изящную шляпку с вуалью, с тоской во взоре провожает уходящий поезд. Дедушка так и не вышел из комнаты и не пришел на вокзал проводить меня. Угрызения совести терзали мое сердце все эти годы. Узнав о том, что город, подвергавшийся постоянным бомбардировкам, оказался в кольце блокады, я с ужасом подумала, что оставила моих родных на верную смерть. Из Ленинграда поступали тревожные новости. Страшный голод охватил бывшую столицу. Я надеялась, что бабушка и дедушка смогли покинуть город по Дороге жизни, и родных не постигла трагическая участь многих ленинградцев, в том числе и моих одноклассников, и их родителей.
Весной 1944-го года (к тому времени я уже стала младшим лейтенантом медицинской службы) меня отправили в освобожденный Ленинград на трехмесячные курсы повышения квалификации.
С трепетом в душе я шла по знакомым и незнакомым из-за чудовищных разрушений улицам. Город стал неузнаваем. Но все же то был мой любимый Ленинград. «Ничего, – подумала я, – вот война закончится, и ты снова засияешь и обретешь свою былую красоту и славу. Мы уж постараемся!»
Войдя в знакомую арку дома, я остановилась, не в силах двинуться дальше.
– Это ж кто вы такая будете-то? – услышала я знакомый голос.
Обернувшись, я увидела нашего дворника, дядю Васю. Исхудавший, с глубоко ввалившимися глазами и обтянутыми кожей скулами, поседевший пожилой мужчина, на котором одежда висела, словно на вешалке, изменился до неузнаваемости. Тем не менее голос его остался прежним.
– Дядя Вася? – неуверенно произнесла я.
– Так и есть. Вот только вас я не признал. Не обессудьте, глаза уже не те.
– Не признали? Я же Лиза Селезнева.
– Мать честная, – выронив из рук лопату, воскликнул он. – И не узнать! А выросла-то как, а возмужала! И форма очень красит. К лицу, к лицу.
– Как вы? Я так переживала. Обстрелы, блокада.
Дядя Вася помрачнел. Вытащив из кармана пачку папирос, закурил.
– Эх, дочка… тяжко было. Очень тяжко. Скольких схоронил… и не сосчитать. Каким образом выжил? Да, видать, я и там никому не нужен.
– Не надо так, – взяв дворника за руку, ответила я.
Немного помолчав, я продолжила расспросы:
– А как… как мои… бабушка и дедушка? Они… живы? Их эвакуировали?
– Не, дочка, не успели.
У меня помутилось в голове, и я пошатнулась.
– Дочка, дочка, ты что? – заволновался дворник, поддерживая меня. – Тю, бледненькой совсем стала… Ты про Викторовну и Сергеича разволновалась, что ли? Тьфу ты ну ты! Да не померли они… Эвакуировать родимых не успели, вот я о чем. И слава Богу, что не успели. Да и не хотели они. Все говорили о том, что внучка вернется, а их дома нет. Где она искать будет?
– Так они… выжили? – не поверив своему счастью, допытывалась я, боясь услышать правду.