Князь онемел, ощущая, как холодный липкий пот заливает лоб и спину, а мышцы трясутся в напряжении. Одержимый глухой ненавистью, он смотрел немигающим взглядом на безвольно лежащего Марибора. Скулу и шею княжича облепляли влажные вороновой масти, как у Славера, волосы. Такие же тёмные были брови, прямой нос. Данияр скривился – этот вымесок не должен был перенять кровь его рода! Он не достоин такой чести.
Данияр расправил удушливый ворот рубахи, снова сжал топор в руке, с отвращением отвернулся, оглядывая место.
Наступающая заря не скоро пробудит лес. Тусклый полупрозрачный свет туго сочился сквозь толщу тяжёлого влажного воздуха, окутывал потемневшие от сырости стволы деревьев, проникал сквозь густой полог крон, изредка падала сверху роса. Мгла дышала холодом и дремучестью. Пахло мокрой еловой хвоей. И утренняя свежесть приводила в чувство.
Взгляд Данияра снова упал на Марибора, того начало заметно знобить. Если не отдохнёт, не доживёт до восхода.
– Сволочь, – брезгливо бросил князь с тяжестью в голосе.
Умереть он ему не мог позволить. Не сейчас. Марибор должен ответить за всё перед Богами, родом и волдаровцами.
Князь выдернул из-за пояса топор, прошёлся по кущам, ломая с треском кусты. Настругав охапку сухостоя, расчистил от прошлогодней листвы землю сапогом, сложил дрова, пихнул в серёдку растопку, чиркнул кресалом. Руки его от тяжёлой ноши тряслись, и он выбил искру только с третьего раза. Сноп оранжевых крапин посыпался на сосновую шелуху и птичий пух – мгновенно вспыхнули сучья, повалил густой горький дымок.
Вскоре жадно забились язычки пламени, занялись огнём и поленья, повеяло теплом. Данияр глядел на пламя неподвижно, постепенно подкладывая дрова, думал то о злосчастной развилине, где на них напали степняки, то о Вагнаре, которая поведала ему об изменнике, и мысли его метались, путались. Радмила. Жива ли она? Горьким осадком опускалась на дно его души мучительная тревога и неведение. Не смог уберечь молодую жену, успевшую так глубоко проникнуть в его душу.
Сдавленный стон со стороны вывел его из задумчивости. Марибор пошевелился.
Подложив ещё поленьев, Данияр поднялся. Скинув с плеч плащ, он постелил его подле очага. Приблизился к Марибору и, подцепив того под руки, тревожа раны, перетащил на плотный покров.
На бескровном лице княжича отразилась мука, прошлась по скуле судорога, он скривился, но не издал и звука, не открыл глаз.
– Здоровый, паскуда, – сплюнул в сторону Данияр.
Всё же степняки не поскупились, ошкурили весь правый бок. И что говорить, на рану было страшно глядеть: побурела и мокла, едва ли рёбра не торчали, а здоровая кожа покраснела вокруг. Данияр, сидевший в порубе, слышал его дикий крик, и внутри раздирало всё: то бросался в лютую ненависть, то падал до жалости. И верно лучше бы они его убили.
Теперь же Марибора ждёт позор и бесчестие.
Данияр опустился рядом с костром и откинулся спиной к поваленному дереву, но тут же шикнул зло – спину обдало горячей волной. Положив локти на колени, он уткнулся лбом в руки, устало закрыл глаза, ощущая жар от костра. Слушая, как бухает в ушах кровь, мыслями унёсся в тот день, когда вознесли на краду отца. Вновь и вновь прокручивал в голове минувшие события. Ведь он видел, как Вагнара вертелась подле Марибора, что лиса, ластилась, крутя пушистым хвостом, как глаза её голодно сверкали при виде дядьки. Каким же глупцом он был тогда, раз не увидел, что в её глазах горело бесстыдное плотское желание.
«Какой же страшный морок застилал ум?»
Не понял сразу, какую гадюку пригрел в княжестве, и не мог себе этого никак простить. Никогда не простит. Внутри сжималась щемящая боль. Данияр скривился. Он верил княженке, потерявшей честь, предавшей свой род. Зачем отпустила? Зная, что Данияр не оставит всё так. Теперь отцу её, сарьярьскому князю Всеволоду, несдобровать! Но с ним он разберётся ещё. А пока суд над отступником. После соберёт дружину и пойдёт по следам в степь, растопчет в прах змеиное гнездо Оскабы, задушит собственными руками Вагнару. Только добраться бы скорее до Волдара.
Данияр сжал кулаки, не открывая глаз, вслушался в сиплое дыхание Марибора, от чего внутри снова загорелась ненависть вперемешку с жалостью.
Как мог Славер позволить Марибору войти в род? Как мог принять байстрюка?
Данияр оскалился, и в этот миг ярость в нём поборола все чувства. Она коверкала и ломала, князь сокрушительно ударил кулаками о землю, не в силах что-либо сделать ещё. Не в силах снести несправедливость. Марибор убил своего брата, едва не погубил его самого, и если бы не ялыньская травница…
Вспомнив Зариславу, почувствовал, что гнев опал. Пальцы Данияра расправились.
«Смогла ли она спастись? Так и не доехала до перепутья, а уж немного оставалось. Ей он обязан жизнью, а получилось, что сгубил…»
