Сквозь толщу глубокого сна настойчиво пробивались чьи-то голоса. Зарислава пошевелилась, и каждая часть тела потянула болью. Если вчера вставать было трудно, то ныне оказалось почти невозможным. Рогнеда и Селяна, вернулись в светлицу только под раннее утро, на радостях шушукались. Но было ясно, что челядинки с воодушевлением разговаривали о ночном гулянии. Теперь сплетен о княжеском венчании им хватит на целую седмицу. До слуха Зариславы докатывалось не всё, только обрывки – подруги, вспоминая о травнице, утихали, только смешки и слышны были, но вскоре снова забывались, и их голоса начинали гудеть, как назойливые овода.
Зарислава, скомкав одеяло в кулаках, зажмурилась – не хотела ничего слышать, а внутри против воли заплескалось раздражение, и ни что не могло утешить её, развеять мятежные думы, что всё настойчивее врезались гвоздями в сердце. К тому же в затылке стучало, словно деревянная колотушка. Паршиво и муторно было на душе. Втягивая в себя холодный чуть влажный воздух, Зарислава натянула одеяло на озябшие плечи. В светлице было прохладно и почему-то по-осеннему промозгло. Разлепив ресницы, она рассмотрела в залитом белёсым рассветом чертоге устроившихся за столом челядинок. Рогнеда, кутаясь в платок, склонялась к уху Селяны и что-то ей вещала. Обе даже не замечали, что травница давно проснулась. Стряпуха, выслушав Рогнеду, прикрыла рот ладонью, охнула:
– Да ну, с Пребраном?! – удивилась она, не заботясь о том, что Зарислава могла всё слышать. – Не может этого быть, не похоже это на неё.
– Говорят, у них там такая склока с Верной случилась. Радмила её и прогнала. За Зариславу стеной вступилась, – добавила Рогнеда.
Интересно, откуда знает это? Или Верна успела и здесь распустить злые толки, чтобы Зариславе жизнь мёдом не казалась?
– Видишь, как опекает её, как родственницу, доверилась.
– Ясное дело, она же с Нави Данияра вытянула, – согласилась Селяна. – Его, говорят, как и Горислава, ранили степняки. Помер бы, как и отец, от яда, если бы не Зарислава. Вот Радмила за неё и вступается, защищает.
– Не похоже на Зариславу, чтобы она с братцем её крутилась. Она птица высокого полёта, чтобы опускаться до такой низости, я сразу это поняла. А Верна козни выстроила, кривые слухи пустила из ревности беспамятной. И Бога у неё нет в душе, – разбушевалась кухарка. – Зарислава весь вечер просидела ни живая ни мёртвая и крошки в рот не взяла. Жалко. Нет, не верю, чтобы с Пребраном шашни крутила, а Верна пусть по себе не судит. Поделом ей, а то хорохорилась больно много! Возомнила о себе невесть что, княжну из себя строить соизволила, возгордилась больно. Вот и получила по заслугам.
Повисло молчание. Зарислава ощущала, как глаза отяжелели слезами, а ведь думала, что больше не осталось в ней ничего с минувшей ночи.
Рогнеда вздохнула:
– Какие красавцы, что Данияр, что Марибор, – мечтательно протянула она, подпирая пухлую щёку кулачком. – А как похожи они, как братья родные, почти не отличишь их. Всё же Зарислава в одном сглупила. Не пойму, как можно было отказаться стать его княжной? И защита, и богатство, и почёт.
– Сама же страдает, бедная. Как переглядывались они. Мне бы так… – выдохнула тяжело Рогнеда.
Зарислава ощутила, что больше не может слушать этот вздор. Не сдерживая раздражения, она села.
– И не надоело вам языками молоть? – зло откинула одеяло и, соскользнув с постели, отправилась к лотку. – Заладили одно и то же. И здесь покоя не дадут. Постыдились бы за спиной болтать.
Она плеснула из кувшина в лохань свежей воды, умылась. Колючая водица неприятно обожгла холодом кожу. Сдёрнув с крючка рушник, отёрлась.
– Так, мы… мы же по-хорошему, добра тебе желаем, – первая опомнилась Селяна, поднялась с лавки. – Нам-то всё видно, как мучаешься. Привыкли к тебе. Погляди, как осунулась, исхудала. Благиня и то приметила, как изменилась ты. Мы же не черствые, смотреть больно.
Зарислава бросила напряжённый взгляд на девок.
– Хватит. Не ваша это забота.
Рогнеда схватилась было, чтобы вступиться за подругу, а слов так и не нашла. Селяна только за руку схватила её – мол, не лезь.
Но как бы ни было гадко на душе, ссориться перед отъездом не хотелось. Потому Зарислава не могла сердиться долго, поутренничала с ними, после и разговорилась. Слава Богам, челядинки нашли разумение, больше не упоминали о княжичах. Пожалели видно, но сочувствие их Зариславе не нужно, как, впрочем, и забота. Вскоре заглянул отрок с вестью от Радмилы собираться в дорогу. Зарислава сложила приготовленные вещи в походной мешок, взяв только свои платья: то немногое, что было у неё из добра. Подарки Радмилы не хотелось брать, чтобы они не напоминали о Мариборе и о том, что она вообще покидала когда-то Ялынь, потому оставила всё в сундуке. В сборах Зарислава не заметила, как утро сменилось полуднем, но небо только хмурило, затягиваясь серым рыхлым полотном, обещая излить всю печаль на землю. Именно так было и на душе. Зарислава вернётся на родину и не осмелится посмотреть в глаза матушки-Ветрии.
