— Что настоящий фехтовальщик должен быть достаточно гибким… уф… и быстрым, вы и так знаете. Так все упражнения, что мы сейчас делаем, как для… ффу… этого. Они могут… показаться вам… излишне жёсткими и избыточными… Но я считаю их важными… Ффу… Смотрите, может быть, что почерпнёте и для себя.
Адепты и без того были прекрасно знакомы с гимнастикой, но мостики, шпагаты, приседания и отжимания на скорость, выпрыгивания, акробатические трюки?! Однако видя, что сам цесаревич выполняет их привычно, задумались…
В качестве уже "настоящей" разминки выполнили "Большой салют" и одели доспехи. Миг – и противники зазвенели клинками. Постепенно скорость увеличивалась и увеличивалась… Павел фехтовал то против наставника, то против Юргена и Тимони… Один на один и двое на двое, один против нескольких… Словом – не столько дуэльный вариант, сколько боевой. Ну, Грифич с трудом мог представить ситуацию, где Павлу… да и ему выпал бы шанс на настоящий поединок. А вот битва и тем паче – покушение… Это выглядело весьма реально.
— Да, господа, — много слышал о вашем искусстве, но видеть такое… Это совершенно другой уровень.
С этими словами швейцарец-фехтмейстер склонил голову. М-да… Как выяснилось, Владимир слегка утратил связь с реальностью и просто не осознавал – насколько он превосходит остальных по физическим показателям. Более того – осознанно или неосознанно он "тянул" за собой остальных**** и… Как выяснилось чуть позже, тот же Никифор, будучи уже далеко не мальчиком, на равных фехтовал со швейцарцем – и это не с учётом относительно недавней раны старого вояки. Остальные свитские фехтовали как минимум не хуже, а Павел разгромил иноземца со счётом восемь-два.
Посещение фехтовального манежа и столь феерический результат в сочетании с традиционными байками вояк из серии "Я один тыщу турок набил" сделали своё дело. Поскольку солдаты хвастались не только своими подвигами, но и подвигами начальства (да мой командир сильнее твоего, а значицца – и я сильнее тебя!), то есть и цесаревича в том числе, вышло немного неудобно – горожане поверили и по Твери заходили совершенно "правдоподобные" истории о том, как Павел едва ли не в одиночку брал города и гонял турок. Люди верили…
Петербург встретил героев не слишком удачно – попытки одновременно праздновать Победу и оплакивать прославленного генералиссимуса и так достаточно сложны, а поскольку организацией занималась сама императрица, не имевшая какого-то художественного вкуса, то и вышло… эклектично.
Нельзя сказать, что очень неудачно, но… Она привлекла ещё и подруг/фрейлин/родственниц и судя по всему, главной задачей для них было – понравится повелительнице, а не "сделать хорошо". Впрочем, проглотили – кое-какие моменты были достаточно интересными, а большей части публики, включая вельмож, достаточно было салютов, музыки и театрализованных представлений.
А вот разговор с Петром не задался…
— Потёмкина, говоришь? Нет, мне он тоже глянулся, но хочу тебя услышать.
— Администратор больно хороший, да генерал грамотный – похуже Румянцева, но не слишком. Ну а как генерал-губернатор точно будет не хуже – не сразу, конечно, а со временем.
— То есть ты предлагаешь новые земли отдать под его управление? — уточнил император.
— Не сразу. Сперва объединить их с Малороссией под управлением Петра Александровича, ну а самого Григория Александровича сделать вице-губернатором. Как опыта наберётся, так и пустить его в самостоятельное плавание.
Император обещал подумать и отпустил Рюгена. У обоих после беседы было чувство неловкости – пусть и разговаривали нормально, но былая лёгкость ушла. Видимо, тот скандал с обвинением в воровстве и некомпетентности, когда Пётр не встал на защиту Грифича, всё-таки дал о себе знать и дружба ушла…
Павел после праздников был в скверном настроении – он решил навестить мать, томящуюся в монастыре и нарвался… Женщина оказалась сильно нетрезвой и высказала много чего. Прежде всего – что никаких материнских чувство она не испытывала и нужен он был только как некий символ того, что она имеет право оставаться женой наследника/императора, а после – самой сесть на трон.
Было или правдой или обычными разговорами обиженной на всех женщины, сказать сложно, но на молодого человека такие откровения произвели самые тягостные впечатления…
— Брось, — нарочито равнодушно махнул рукой развалившийся в кресле Померанский, — ты и так знал, что она не образец материнской любви, а тут ещё и озлобилась, да уязвить тебя захотела посильней.
— Меня-то за что?!
— А за всё. За то, что ты успешен, любим народом… Это она должна быть такой! То есть она так считает.
— М-да… — протянул несколько… не столько успокоенный… Но настроение цесаревича стало философским.
