И однако, глядя на сидящую перед нею старую женщину, Кэролайн не могла отмахнуться от горькой правды. С Марией произошло нечто поистине ужасное. Жизнь обрекла ее на годы гнева и жестокости, которыми она, в свою очередь, досаждала своим родным. Ненависть, с которой она, казалось, относилась к этому миру, ко всем и каждому, на самом деле была обращена на нее саму. Она видела в других только худшее, поскольку только худшее осталось и в ее собственной душе. Долгие годы эта женщина презирала себя за неспособность бороться со злом, защитить свое человеческое достоинство от деградации и мучений. Ей не хватало смелости, и она понимала это. Она покорно терпела, не отважившись сбежать в полный опасности неизведанный мир, как поступила Элис, одна, без денег, вооруженная лишь храбростью и отчаянием. Неудивительно, что Сэмюэль так глубоко восхищался своей матерью.
Мария осталась со своим мужем и жила с этим ужасом, ночь за ночью, целыми днями самоотверженно изображая довольство, а потом обреченно поднималась в спальню, осознавая, что там с нею могут сделать… и это делалось год за годом, пока муж в итоге не умер, освободив ее. За исключением того, что сама она уже не смогла стать свободной; ее душа осталась в той же тюрьме, в которую он запер ее при жизни, поскольку эти воспоминания и отвращение по-прежнему терзали ее, живя в тайнике ее памяти.
– Неужели вы действительно думали, что Сэмюэль мог бы рассказать кому-то такое? – мягко спросила Кэролайн, не понимая, почему вдруг у нее вырвались именно эти слова.
В глазах старой дамы стояли слезы, хотя никто, кроме нее, не мог бы понять, что их вызвало – печаль, гнев или жалость к самой себе.
– Он знал… по крайней мере… – Внезапно в ее запавших глазах блеснуло сомнение. – Мне кажется, что знал. А значит, мог бы рассказать, но я уже не могла жить с этой неопределенностью… если бы он…
Миссис Филдинг ждала.
– Прости меня за то, что я сделала тебе. – Старая дама шмыгнула носом. – Ты не заслужила этого. Мне… мне хотелось бы, чтобы я не осмелилась…
Кэролайн подалась вперед и очень осторожно коснулась старческой руки, лежащей на черной юбке. Ее пальцы мгновенно почувствовали безжизненный холод.
– Есть много видов храбрости, – тихо заметила она. – Один из них – бегство. А другой – сохранение семьи. Что могло бы случиться с Эдвардом и Сюзанной, если б вы сбежали? Вам не позволили бы увезти их с собой в Америку. Это было бы незаконно. Полиция могла бросить людей на ваши поиски.
– Я могла хотя бы попытаться! – раздражительным скрипучим голосом воскликнула миссис Эллисон.
– И сделали бы только хуже себе, – возразила Кэролайн. – Для бегства нужна смелость, но такая же смелость необходима и чтобы остаться и сделать все от вас зависевшее для ваших детей.
В темных глазах старой леди мелькнула крошечная искра, огонек надежды.
Долгие годы они с невесткой искренне испытывали взаимную неприязнь, живя под одной крышей. Они общались друг с другом с холодным равнодушием, а порой и с откровенной враждебностью. Но сейчас все это показалось неважным. Открывшаяся всепоглощающая реальность перечеркнула это прошлое. Настал поворотный момент, озаренный новым светом, новым знанием и пониманием.
– Нет, при чем тут смелость… Я побоялась уйти, – осторожно произнесла пожилая женщина, глядя в глаза Кэролайн.
Миссис Филдинг не пыталась ее ободрить, она говорила честно. И Марию удивило, что это оказалось совсем нетрудно.
– Возможно, Элис побоялась остаться? – предположила Кэролайн.
Старая дама задумчиво промолчала. Очевидно, такая мысль не приходила ей в голову. В душе она всегда считала Элис смелой, поступившей правильно. Надежда появилась из совершенно неожиданного источника.
По губам миссис Филдинг промелькнула еле заметная улыбка.
– Необходима большая сила духа, чтобы выдержать все в одиночку, храня тайну, не позволив себе никаких отступлений, никаких уступок. Разве вы хоть раз намекнули об этом Эдварду или Сюзанне?
Миссис Эллисон гордо выпрямилась.
– Безусловно, нет! Что за дикий вопрос?
– Вы скрывали это от них ради самой себя… но в той же мере и ради них.
– Я… я скрывала это… – Очевидная борьба за честность давалась пожилой леди мучительно. – Не знаю… Я скрывала это ради себя… Мне невыносимо было даже думать о том, чтобы мои дети узнали, что мне пришлось… как со мной… представляли меня в такой чудовищной ситуации…
Наконец слезы хлынули из ее глаз, и она, задрожав, разразилась безудержными рыданиями.
Кэролайн испытала шок. На мгновение она словно окаменела, но чуть позже жалость вдруг захлестнула ее мощной волной, смывшей все прочие чувства. Она не могла полюбить эту старую женщину – слишком много в их прошлом было незабываемых жестоких и обидных сцен, язвительности, несправедливых оскорблений и недовольства, – но она почувствовала, как разрушительно сказались на душе свекрови тайные несчастья, чувство вины и отвращения к себе и невыносимое одиночество. Миссис Филдинг склонилась и, обняв плечи старой женщины, ободряюще поддержала ее.
