– Почему вы решили, что она хотела меня подставить? Может, она просто так меня наказала? Откуда ей было знать, что вы следите за ней и что заявитесь сюда?
Константин Павлович молча взял со стола найденную на теле записку, протянул Радкевичу.
«Деньги взяты за труд отправки на тот свет и потому, что мертвым они не нужны. Убийца этой женщины и Е. Герус в гостинице «Дунай» – Вадим Кровяник».
– К-какие деньги? Что это? – Радкевич вскочил, заметался по комнате, растерянно заглядывая то в одно лицо, то в другое. – Кто такой этот Кровяник?
– Это еще одна личина Марии Карповны Будочниковой. Петром Сынкевичем она была в Балтийском море, Агатой – на петербургской сцене, а Вадимом Кровяником – на питерских улицах. Талант. А записка эта должна была стать обвинительным приговором для вас. Почерк, кстати, тот же, каким и письмо Зине написано. Так что же произошло между вами? И что вообще вас связывало.
Радкевич сел, сцепил руки в замок:
– Это будет долгая история, господа.
– Дайте папиросу, пожалуйста.
Маршал протянул раскрытый портсигар:
– Вы же не курите?
Радкевич втянул воздух, раскуривая, выпустил тонкую струйку дыма:
– Пробовал как-то в училище. Бросил. И не сказать, чтоб понравилось, да и денег вечно не хватало. Потом еще в штурманской школе пытался приучить себя к трубке, но тоже не вышло. Не сложилась у нас любовь с табаком. И с Машей не сложилась.
Он снова затянулся.
– Мне кажется, что я в целом будто проклят. Знаете, есть любовные привороты, а от меня будто кто отворот нашептал. Женщины, которых любил я, меня отвергали. А та, что любила меня, была мне не нужна. Я даже ее боялся.
– Вы об Агате?
– Да, о ней. Вы правы, она была падчерицей Анастасии. И она ее убила. Когда я не сумел. Все должно было быть иначе. Я был очень влюблен и очень зол на Настю. Мне она казалась любовью всей жизни. Теперь-то я понимаю, что просто животные инстинкты мне затмевали разум. Похоть принимал за любовь. Но я ее буквально боготворил. Жениться думал. А она оказалась шлюхой. Даже хуже. Те хотя бы честны с клиентом, любви не обещают. А эта такие слова шептала, что я обо всем забывал.
Юноша замолчал, задумался, усмехнулся чему-то. Полицейские не торопили, ждали продолжения исповеди.
– Когда меня выперли из корпуса, я первым делом к ней помчался. Себе говорил, что проститься, а надеялся, что простит. Застал ее уже в гробу. А когда понял, что это Маша натворила, упал без памяти.
– Почему вы решили, что вашу возлюбленную убила Мария?
– Потому что мы так и планировали с ней. Это вообще была ее идея – убить Настю. Она дико ее ненавидела. Не могла простить, что отец с ней спутался, когда мать еще была жива. И за то, что та в материнском доме на материнские же деньги полюбовников принимала. Это она все придумала: усыпить Настю в ванне и вскрыть ей вены. Самоубийство. Никто бы ничего не заподозрил. Вот ее никто и не заподозрил. Говорят, что очень убедительно она у гроба убивалась. Я не видел – лежал. Дайте воды, пожалуйста.
Константин Павлович погромыхал графином, протянул полный стакан.
– Спасибо. – Радкевич вытер тыльной стороной ладони капли на бороде, продолжил: – Когда очнулся, выяснилось, что я неделю в горячке провалялся. То ли от нервов, то ли подцепил чего. В Нижнем летом часто болезни приключаются – рыба, ярмарка, инородцев полно, одним словом, заразы хватает. Но Маша меня выходила. Стеша потом рассказывала, что она всю неделю так и сидела рядом со мной, поила какими-то отварами, лицо протирала, спала тут же, в кресле. Оживила. И потом я еще долго лежал, уже в памяти, но слабый. Сил еле хватало до уборной дойти. С ложечки меня кормила. А в одну из ночей из кресла в постель перебралась. Нет-нет, не подумайте ничего – просто рядом спала. Сворачивалась калачиком и спала. Надо было сразу ее прогнать, но я не смог. Из чувства признательности, наверное. Знал бы, каким кошмаром это обернется, не стеснялся бы.
– Что же случилось после? От одного обдуманного убийства из-за личной неприязни до массовых зверств в отношении абсолютно незнакомых людей уж точно не один шаг. Что-то должно было ее натолкнуть на эту навязчивую идею, голубчик. – Филиппов наконец отошел от двери, тоже сел рядом с Радкевичем.
– Это я виноват.
Владимир Гаврилович с Маршалом переглянулись, но оба промолчали.
– После того как я выздоровел, мы сразу уехали. Месяц прожили в Москве, а потом перебрались сюда. Маша была единственной наследницей, но ей еще не исполнилось даже пятнадцати, так что распоряжаться средствами не могла. Но в доме было немного наличности плюс шкатулка с украшениями. Хватило почти на два года. Я еще подрабатывал уроками, натаскивал гимназистов. Потом поступил в штурманскую школу. На нее последние деньги и ушли, но до конца доучиться не хватило. Пришлось нанять жилье подешевле. Харьковская только одним концом на Невский выходит, а так-то, по сути, Лиговка. Он и Невский здесь другой: Знаменская площадь, коробейники, карманники, гулящие. А девчонке шестнадцать. Каково это видеть каждый день?
– Ну тут уж скорее жизненное устройство надо винить, а не себя.
