– Хватит. Прекратите истерить! Что случилось сегодня? Почему она решила себя убить?
– Письмо, – судорожными глотками выпив воду, выдавил Радкевич. – Я написал ей письмо. Ее записка – ответ на него.
– Что было в письме?
– Я просил ее уехать. Вернее, требовал. Чтобы она отпустила меня, а сама уехала. Так, чтобы я не знал адреса. Иначе я пойду в полицию.
В дверь опять постучали. В этот раз в номер вошел доктор Кушнир.
– Мы закончили, господа, так что позвольте откланяться, да-с.
Филиппов вывел доктора в коридор, прикрыл за собой дверь:
– Коротко – что думаете?
Павел Евгеньевич посмотрел на начальника, потом на закрытую дверь, понизил голос:
– Покойная была очень сильной дамой. Она сперва изуродовала себе лицо, а после вскрыла горло. Теоретически это возможно. Но сила воли должна быть каменная. Что в принципе характерно для маниакального расстройства: зацикленность на цели придает силы даже субтильным персонам. Кровь там, где и должна быть, и характер, и расположение пятен полностью соответствуют положению тела. И напрочь отсутствуют следы борьбы.
– Может, ее оглушили? Усыпили?
– Я же говорю, следов борьбы нет. Ни в номере, ни на теле. А средств, которые могут моментально усыпить человека, пока не изобретено.
Мимо на носилках пронесли накрытое тело. Бледная рука, высвободившись из-под простыни, мерно покачивалась в такт шагам санитаров.
Косой дождь хлестал по окнам кабинета – то мелкими горошинами, то мощными ударами, будто кто-то набрал полное ведро воды и с размаху выплеснул его на стекло. Ветер завывал где-то под карнизом, поднимал на канале чуть ли не невские волны, выплескивал воду через каменные берега, бил о них привязанные лодки, пытаясь оторвать их от чугунных колец.
Константин Павлович задернул шторы, отошел от окна, сел в кресло, потер виски. После всех ночных мероприятий в «Кяо» он приехал домой уже под утро, принял душ – боялся уснуть в ванне, переоделся и вернулся в участок. Предстояла писанина: все свои умозаключения и показания Радкевича теперь следовало зафиксировать на бумаге, подшить к делу, дождаться заключения доктора, их тоже присовокупить к остальным материалам и отправить всю эту литературу в архив. Он положил перед собой стопку чистых листов, откинул колпачок с чернильницы, обмакнул перо, замер на мгновение, а потом подмигнул бронзовому пресс-папье в виде сфинкса и решительно вывел в углу: «Начальнику Сыскного отделения Санкт-Петербурга статскому советнику Филиппову Владимиру Гавриловичу». Снова обмакнул перо, продолжил: «Прошение об отставке».
В дверь постучали.
– Войдите!
В кабинет вошел невысокий господин в полицейском мундире, пенсне и с расчесанной надвое густой угольной бородой. Лицо было знакомо Константину Павловичу, но где он видел коренастого бородача, он вспомнить не сумел.
– Вы ко мне? Садитесь. – Он указал на кресло для посетителей.
Незнакомец сел.
– Не узнаете меня, Константин Павлович? Петр Ильич Кокорев, вы были у нас в Гатчине с Владимиром Гавриловичем в начале июля, интересовались Анастасией Карловой.
Маршал хлопнул себя по лбу:
– Ну конечно! Простите, Петр Ильич, уж очень много всего с тех пор произошло. Что вас к нам привело?
Кокорев пожал протянутую руку, ответил:
– Я, собственно, сначала к Владимиру Гавриловичу заглянул, но его пока нет, так что я уж к вам. Нашлась Карлова. Прислала письмо матери, написала, где устроилась.
– Ну что ж. – Маршал отодвинул недописанное прошение в сторону, накрыл его бумагами. – Хорошо, что нашлась. Да ведь и мы изловили злодея. Но к госпоже Карловой мы непременно агента направим с портретом убийцы, приобщим ее показания к делу для большего веса.
Кокорев довольно улыбнулся:
– Да зачем же посылать? Вон она, в коридоре дожидается. Доставили сами в лучшем виде.
Гатчинский гость встал, выглянул в коридор:
– Заводи.
Николай Владимирович попросил извозчика подъехать к самому входу, но даже за те несколько шагов, что пришлось пробежать по тротуару до козырька над дверью, он успел вымокнуть, а поля шляпы уныло обвисли, как у старого свинуха. Он снял испорченный головной убор, стряхнул воду, вытер платком мокрую бороду, быстрым шагом преодолел четыре ступеньки и спросил у дежурного:
– Господин Маршал уже прибыл?
– Господин Радкевич? Я думал, после нынешней ночи вы не скоро подниметесь.
На пороге стоял Филиппов и тоже тряс свой котелок, сгоняя капли.
– Да я, собственно, к Константину Павловичу. С личной просьбой.
– Идемте. – Владимир Гаврилович приглашающе указал на лестницу. – Наверное, я даже догадываюсь, о чем вы собираетесь попросить господина Маршала. Хотите объясниться с Зинаидой Ильиничной? – Радкевич покраснел, потупил взгляд. – Мой вам совет, юноша. Лучше напишите письмо. Не стоит вставать между ними. Они любят друг друга, Бог даст, вскорости поженятся. – Радкевич отмалчивался, кусал губы, впечатывая каждый шаг в мрамор ступеней. – Ну что ж, проходите, коль настаиваете. – Филиппов потянул на себя дверь кабинета, пропустил вперед гостя.
