Что сказать? Человек — это создание слизисто-мокрящееся. Тут важно не что сказать, а что сделать: своевременно дать утку или судно, или поставить на всю ночь и далее катетер, ведущий в таз или ведро. Да, представьте себе, в германских больницах тоже имеет место ведро. Что такого? И все же удивительно было мне всегда, как удивительно и поныне, что Богу могло творчески загореться создать в качестве венца творения
…пора было не утром, а раньше, в ночи, менять ему простыню. А его только переворачивали, сам он лишь мычал.
Ну и вот — вдруг одним ненастным утром я обнаружил у себя серьезную пропажу денег. Серьезную, говорю я; ты спросишь — сотню-другую ойро? Нет, куда большую: монету в 2 ойро. Вы же понимаете: крупные купюры, бывает даже в нищете, расходятся пустым баловством, совершенно без какой бы то ни было прижимистости, а какая-нибудь монетка, потерянная драхма, западет в прореху твоей души — и голосит оттуда: ищи, ищи меня! Ищи, братец кролик, пока не найдешь! Ищи — без меня ты отныне жить спокойно не сможешь!
Что говорить — и великим знакома эта слабость. Даже у Бетховена есть пьеска «Ярость по поводу потерянного гроша». Скажи еще, что Бетховен был беден. Уж как-нибудь да побогаче меня.
Ну и как думаешь, на кого я, убедившись сперва, что все в моих карманах на месте, кроме этой монетки в 2 ойро, юйро, евро — на кого я, обшаривши все по седьмому разу, в первую очередь мог подумать? На медсестер или санитарок? Никак такого не могло быть. Честность легко достается и с нею трудно расстаться, когда речь идет только о том, чтобы не стянуть монетку в 2 рубля, чтобы, не говоря уже о вероятной потери места, пренебречь самоуважением; и не говорите мне, что у санитарки нет самоуважения — еще какое!
Ну, тогда, разумеется, это сделал сосед. Допустим, он клептоман. А допустим — нет? Так ли, иначе, на него, безусловно, распространяется та же презумпция честности, что и на медперсонал, а прибавь к тому, что физически он гораздо дряхлее, чем тот, кто может совершить хоть малейший поступок… Тогда кто? — а никто. А просто некому больше. Верно?
Я и говорю — мог ли бы в таком своем положении он украсть даже цент? И я о том. Ни в какую. Не он, но и не я же у себя; впрочем, теоретически возможно: я существую, эрго живу. А кто живет, тот всегда может стырить деньжат, у кого можно. А можно только у того, кто существует — настолько, чтобы у него можно было что-то стырить. Я с детства не любил овал. Я с детства эллипс рисовал. Кто не живет, того не бывает. Кого не бывает, того не существует. Кого не существует — с того взять нечего. Вот критерий существования, которое само есть критерий жизни на земле, а возможно, и в местах, от земли удаленных.
Сам у себя. Доходчиво объяснил? Видите. Самое хорошее в этом худшем из миров — что он необъяснимо необъясним. А потому, в его честь, не лучше ли нам с тобою треснуть, с вами врезать горилки «не с изюмом и всякими вытребеньками, а чистой пенной горилки, чтобы играла и пела, как бешеная», да не закусить ли грибками, солить которые выучила Пульхерию Ивановну добрая пленная туркеня, да пирожками с сыром да урдою, да с капустой и гречневой кашею, столь любимыми Афанасием Ивановичем?