Лучше белого лебедя стать можно только Дзержинским из «Рассказов о Дзержинском» Германа — одной из самых первых книг, прочитанных мною самостоятельно. Прочтя ее, я извлек — в 5 лет, не старше — не только то, что чекисты — это лучшие люди на свете, но и то, что Дзержинский видел контрреволюционера прозрачным насквозь, вот уж гады из гадов — согласно своему названию хотят контрреволюции вместо революции; а лучше революции может быть только бессмертие; но бессмертия даже Дзержинский организовать не мог; оно может быть только в наше время — или не может? Готов повторить снова и снова, это был (и есть и будет) главный вопрос:
— А при коммунизме всем будет хорошо?
— А как иначе? На то и коммунизм. Коммунизм — это и есть, когда всем хорошо.
— А при коммунизме — не будут умирать?
— Еще чего. Будут, как миленькие.
— Все?
— Естественно.
— Навсегда?
— А как же.
— А как всем может быть хорошо, когда все-то и умрут — да еще и, — добавляю, — навсегда? Зачем тогда коммунизм?
— Ну ты пойми, он ни за чем, ну, он просто наступит — и все! Чтоб всем от него стало хорошо, хоть ты что.
— И станет?
— А куда мы денемся?
— Но если при нем не перестанут умирать, то чего в нем такого хорошего?
— Рассказать тебе сказку про белого бьика? Не ходи кругами! Не морочь мне голову!
— Нет, ты объясни. Ну, стало тебе, и мне, и всем хорошо. А потом мы умрем. Все. Навсегда. Дальше что?
— А то… Еще раз, ка-те-го-ри-че-ски: не морочь мне голову! Ты что, еще мороженого хочешь? Или газировки?
И я понял: правды от взрослых не добьешься. Они зачем-то — но всегда, все-гда! — врут; знают правду, а говорить не хотят. Настолько, что не жалко даже купить мне еще стаканчик пломбира за целых 19 копеек. Наверное, мне рано знать правду.
Но жить все равно хорошо, если только мы с американцами не сбросим друг на друга бомбу. Это ведь какое было время? Это такое время было, что — в том же лагере — в начавшийся «мертвый час» — самый подходящий момент — кто-то как возгласит:
— Ребята, вот мы ложимся спать, а ночью Кеннеди объявляет Хрущеву войну и первую атомную бомбу пускает, конечно, на наш ракетный завод; понял, да? Мы просыпаемся — а нас уже нет…
Все так и присели. От ужаса.
Если не 3-я мировая война. А в мирное время — если не попасть в больницу.
И вот надо же, запятили меня в больницу только один раз — в конце 5 курса, от военкомата. Вот он, кошмар кошмаров — армия. Не думай о кошмарах свысока — наступит время — сам поймешь, не маленький: стоят они, как пули у виска — кошмарики, кошмарики, кошмарики. Жизнь, а ты помнишь солдат, что погибли, тебя зачищая? От-тогда я не столько боялся больницы, сколько на нее надеялся, это да! И она таки меня не подвела. Два с половиной часа я сидел с загнанной мне в потроха через горло тонкой трубочкой, пробитой через всю рвотную ужасть (сейчас бы сказали «жесть»), подвязанной, чтобы каждые полчаса ее развязывать и забирать оттуда некие «фракции» желудочного сока; а я должен был два с половиною часа пытаться удерживать зубами и глоткой, втягивая посильно назад в горло этот резиновый бант, чтобы он не выползал из меня; это было непросто; чтобы отвлечься, я перечитывал роман «Бесы», тогда казавшийся мне невыносимым, как и трубочка — клин клином вышибают; с тех пор я не знаю более худшего из наиболее лучших произведений мировой словесности. Ему самому, наверное, в иные моменты написания не то чтобы блевалось, но и не то, чтобы без того. Но он преодолевал себя (не такое на каторге видел наш Федор Михайлович, а на свободе, поди, и того более) — и писал свою чернуху, имея для того в подмогу черный чай-чифирь и тонкие «гвоздики» из черного табака своей набивки. Так и вижу, как он их набивал машинкой — увлекательное занятие. Я тоже помогал себе даже не табаком, а махоркой за 6 копеек, вертя из нее и обрывков газеты «козьи ножки» и куря перед сном и утром натощак перед очередным забором желудочного сока.
И вот получаю диагноз: язва желудка на грани прободения; радости моей не было предела — прощай, оружие! Тогда грошовой язвы еще было достаточно.
Эта неделя, что я провел в больнице, избавила меня от страха перед ней, когда в тридцать с хвостиком больница меня захомутала, и я раз в пару лет отбывал свой срок. Мои наблюдения над больничной жизнью шли под аккомпанемент марширующих из прошлого в будущее через мое прекрасное настоящее шагов отечественной практической медицины, в частности, чем дальше в будущее, тем больше в настоящем нужно было лекарств раздобыть самому и захватить с собой из дому, пока список не поглотил почти все лекарства, чуть ли не физиологический раствор; так что лежать в больнице, и без нее обзаведясь всеми необходимыми медикаментами, имело смысл разве что в смысле обследования, да и то можно было сделать амбулаторно.
Сейчас я решительно не понимаю, чем жизнь в больнице хуже жизни на воле.
Я вижу только экскурсантов, а дома общаюсь с людьми по скайпу. Для многих скайп вполне конвертируем в 100 % натуральное общение. Но для меня в воздухе живого общения растворены какие-то микробы жизни, а скайп стерилен, это жизнь, обработанная хлоркой.