Но ведь это значило и то, что, если я излечусь от бессонницы и всего, с нею связанного и ею питаемого, для меня опять наступит состояние безъязыкости, немоты и глухоты на чужой стороне. Как же я раньше жил здесь многие годы?
И, тем не менее, я хотел назад. Любой ценой — только подальше от смертельной бессонницы. Ее безобразный лик страшил меня.
Лишь один раз мне удалось победить ее — и там, откуда я не ждал помощи:
На территории лечебницы стоял храм. По таким-то дням он принадлежал католикам, по таким-то евангелистам. Для меня это был безусловно храм и в то же время… — в то же время как бы… как выразить это… чувство?.. или — часть… скажу так — церкве-воззрения. Да, условлюсь сам с собой.
Дело в том, что, будучи крещен и воцерковлен во вполне взрослом, сознательном возрасте, я, по прямому внутреннему голосу еще более, нежели под влиянием прочитанных книг, пережитых с самого детства событий, и так далее — я по зову сердца выбрал православие; с тех пор много воды утекло, у меня были иногда продолжительные моменты сомнений, религиозного кризиса, иногда я ощущал себя в Церкви — не в храме, а в Церкви, в «греко-российской ортодоксальной Церкви восточного обряда» — словно бы хуторянином, что ли, да, на отшибе, и все же в главном — внутри церковной ограды как именно ограды.
Это значило, в частности, что у меня, при всем моем уважительном отношении к католикам, никогда не было желания сменить сам образ веры. В каком-то важном смысле я не отвергаю экуменизм, не только памятуя о великих заслугах католицизма, о том, что еще в 7 веке, в пору монофелитской ереси, св. Максим Исповедник, один из самых высокочтимых отцов, столп православной Церкви, писал о «Римской Церкви, которая от начала и поныне — старейшина всех Церквей, пребывающих под солнцем; у нее — превосходство над всеми, и, безусловно, исходит оно как от Соборов и от апостолов, так и от их главы — Петра. И потому ей дано право на получение нового понтификата, и она может никому не давать письменного отчета в чем бы то ни было и не рассылать синодальные послания, тогда как все другие должны это делать в соответствии со священным правом». Не забывая о прошлом, я имел перед глазами благой пример покаяния, которое от лица католической Церкви принес покойный папа Иоанн Павел 2-й — десять просьб о прощении — за еврейские погромы во времена крестовых походов и за более поздние вины. Я имел перед глазами «богословие после Аушвица» — решительный пересмотр католицизмом своих позиций во многих пунктах после войны и Холокоста. И еще… я многое мог бы привести, но, соседушка, я и так вас усыпил. Нет? Вы это честно? Кроме шуток и без дураков?