Странное, неизведанное прежде чувство своей годности, умения справляться и с тем, и с этим, с чем меня сводила жизнь, охватило меня; я сделал проверочный ход: взял первую попавшуюся толстую книгу с книжной полки — всего полок было три, на них стояло около сотни книг, но эту мне поистине Бог послал: то был мой любимый роман «Свет в августе», разумеется, в немецком переводе; что сказать? На такое я бы никогда не потянул, пусть после 15 лет жизни среди «носителей языка», мне это и присниться не могло, и рядом не ночевало, тут мое самомнение сразу понижалось до минус-нулевой отметки.
Но вдруг я ощутил, что не то чтобы я обнаглел вконец, нет, но я… я понимаю слова, правда-правда, слушайте, я понимаю целые строки слов, целые фразы удивительно милой моего сердцу книги… вот это, самое начало — я нашел текст в выкачанном, как еще полсотни романов, из Интернета и закачанном в комп виде, на русском, разумеется, но не сомневайтесь, это оно, милое мое, движущееся с медленностью телеги, да, оно самое:
Под кожей же этого текста во мне, в жилах моей души — как это часто (говорил я об этом иль нет?) случалось со мной, особенно в последнее время, шел другой, куда более важный, измучивший меня за годы, прошедшие даже не со времен моего крещения, а еще раньше, куда раньше, — приведший меня ко крещению текст, если вычленить текстуальность из, я уже называл это, ментального шума.
Я верил в Бога — по причинам, указанным выше. Дело было за малым. Почему должны мы верить, что Он не просто создал мир, но создал его целесообразно, и цели эти дано знать человеку? И неужели и вправду человек, непонятным образом появившийся на этой малой, третьестепенной планете, есть Его возлюбленное существо, о котором Он прежде всего говорит, о котором Он думает специально, кем Он настолько занят, что обеспокоен его падением и в результате вечною смертью — и хочет ему спасения единственно по любви к своему падшему, но возлюбленному созданию? Неужели Он и правда настолько любит его, что послал Единственного Сына на добровольную страшную смерть ради его спасения — искупления его грехов?! Единого невинного ради спасения всех виновных? Неужели нельзя было проще разрешить этот вопрос Тому, Кому все возможно? И ради меня, ради таких, как я — совершилось неслыханное: воплотился Бог-Создатель вселенной в одном компактном человеческом теле (!), добровольно ради меня (!) и распялся Бог — страшно страдал Богочеловек на позорном, неключимым рабам предназначенном кресте?
Телега двигалась:
Единственная моя, малая (кто такой — я?), но великая (в неземном основании своем) надежда моей веры: если человеку предписано быть честным и более много предписано не врать, — то неужели Тот, кто предписал, сам будет нечестен? Нет, слова моего Господа, какими бы ни были они, но они — непре-ложны; и слова преподобных его — честны и непреложны.
Телега двигалась и двигалась: