А кругом одни сады, парки и дворцы — О, Испания! О Мадрит! Ты весь пропах лимонным дезодорантом и лавровым листом из супа-лапши.
Хромая на обе ноги и огорбатившись под рюкзачком, в котором и было-то то, что осталось от этой бутылки, куска колбасы и куска хлеба, зубочистка и тюбик зубной пасты, карманный детектив любимого Д. X. Чейза и пара белья (а как стало невыносимо тяжело), — пошел вниз, к вокзалу Атача. Пахло лимоном и лавром. Стояла черная тихая ночь и, ей-богу, лучше бы пули свистели в темноте между этими садами, парками и дворцами…
Я шел все вниз и вниз. Горячий пот изнутри стал ледяным, тогда как снаружи все ледяным и оставалось. Я встряхивался, чтобы рюкзак не так оттягивал спину, и вытирал грязным уже давно платком пот со лба. Я останавливался и все равно глотал 50 %-ую отраву в упорной надежде, что она принесет второе дыхание.
И тут слева, за кипарисами или еще чем-то густо-зеленым, на фоне очередного белого дворца я увидел белую скульптуру. На меня сквозь туман моих смежающихся от последней усталости очей глядел сидящий белый каменный человек.
И это за ними я приехал 7 верст такого киселя хлебать!
Вот к кому и куда вело и привело меня имя моего соседушки Диеги! Я и хотел-то первый день только выпить со статуей Веласкеса и поклониться. Не могло же тут не быть его памятника. И вот он, передо мной. Так иди же. Вот он, тебя дожидается. И у меня было что выпить и какой молчаливый тост сказать. Но моя сухая, обожженная почти бутылкой 50 %-ого спирта глотка, мои натруженное сердце, отравленная печень, желудок на грани прободения — больше не могли пить. Я мог только упасть здесь от изнеможения. Будь ты проклят, Диего Родригес де Сильва-и-. Вот сейчас — сил больше нет — я упаду перед твоей статуей и замерзну насмерть. Это и будет поклонение и любовь по-испански.
Но я знал, что не могу себе это позволить. Мне подарили Мадрид на два дня — и не мог же я плюнуть на этот подарок.
И я пошел вниз к вокзалу. Еще минута, вторая, третья. Шагай, шагая, шагаю, марш-марш. Марш левой-два-три. Встань в ряды, камерадо, к нам.
И когда я не мог больше шагать, я взмолился: каудильо Франческо Франко и ты, геноссе рейсхмаршал Геринг, вы, обогащенные наукой и техникой современного точечного бомбометания, пустите десяток тонных бомб на эту белую точку среди кипарисов, пока мирные люди спят, кроме меня, бездомного побродяги; раздолбайте к чертям собачьим, отправьте в свои черные испанские тартарары всех этих Сурбаранов и Эль Греков, Тицианов и Рубенсов, Дюреров и Рогиров, Босхов и Брейгелей, а главное — Веласкеса, всех этих богов живописи, которые могут все, кроме одного — найти ночлег бездомному замерзающему бомжу; но пусть не тронет этот бомбовый удар ни одного живого человека, ни ребенка, ни женщину, ни старика, не нарушит их мирного сна, пусть эти бомбы будут с глушителями, чтобы люди спали — пусть и Эль Греки, и Рибейры, и Рубенсы летят враскоряку на все четыре ветра, но останутся целы, и только меня, замерзающего побродягу, пусть пришлепнет насмерть тяжеленной «Сдачей Бреды» Веласкеса. И накроет сверху парой его огромных конных портретов — Филиппа ли 4, министра ли внутренних его дел Оливареса — все едино, лишь бы потяжелей. И для надежности двумя досками Дюрера «Адам» и «Ева». И для пущей надежности дощато-тяжелым триптихом Дона Эль Боско «Сад наслаждений» — в свернутом виде — так, чтобы по позвоночнику. Чтобы впечатать меня в асфальт где, вдохнув напоследок запах Веласкесова волшебства сверхжизни, смешанный с мертво-резиновым запахом асфальта, я больше не буду. Ничего не буду. Потому что не будет самого меня, да в общем ничего и не было и нет, разве что я сам, но больше не буду. Поверьте, это было тяжело. Тем-то Веласкес и отличался от меня, что ему не было тяжело сидя спать на морозе. Потому — кто он и где я?
Но каудильо не ответил мне, и рейхсмаршал молчал, молчала и вся эта ночь, густая, как гуталин, пропахший лимоном и лавровым листом. В такую ночь как эта… А тем временем я все равно брел, просто потому что стоять и лежать не мог, а сидеть было не на чем; даже не брел, а влачился, как любой из слепых Брейгеля, кроме первого, который уже свалился в яму; только держался не за палки, как они, а за воздух, я волочился, понимая, что и моя яма неизбежно недалека, она меня поджидает, и когда я, наконец, упаду в нее, то уже не выберусь, а буду околевать, как пес, коченея во все набирающей холода роскошной ночи, все более пахнущей лимоном и лавром. Я шел, и из меня лилось нараспев: