Похоже, смотрящий на вахте отошел попить кофейку; но мало ли что скрывалось за темноватыми окнами вахты. Что-то во мне могло показаться знакомым — возьмут и на всякий случай сигнализируют. Но с какой стати считать, что они непременно фиксируют всех здешних, включая таких, как я, первый раз выходящих за ворота и обратно? В самом деле? За день тут проходит… Вот что действительно надо — это выкинуть незаметно бутылку, спокойно, по ходу, изящным полушвырком… И почему ты раньше об этом не подумал? Чего ради припер оставшиеся полбутылки сюда? Ты же не собирался пить всю бутылку. Ах, ты не подумал; вот только не надо ля-ля своим ребятам, это жадность фраера сгубила. Послушай, но ведь и сейчас не поздно. Иди спокойно со своим пакетиком, мало ли что ты несешь и куда и кому. Может, ты идешь кого-то навестить и несешь фрукты-ягоды. Может, сходил домой взять свитерок.
Тем временем заход и дальнейший проход прошел и, по видимости, прошел нормально, во всяком случае, никто меня не остановил — я шел вдоль долгой глухой стены, напоминая себе Гусева из «9 дней одного года», только Гусев был отъявленный герой, я же ужасно трусил (но что с того? храбрый, это не кто не боится, говорил один у Толстого, а храбрый — это кто боится, но ведет себя как который храбрый) — но все же, куда теперь бутылку?
Я брел, ощупывая глазами встречные курмыши, запасы мелко спиленных бревен — тут еще кое-где топили дровами — и зеленую травку. Флора Германии имеет свои особенности, в частности, зимой, когда выпадает снег, после таяния его сразу показывается ковер травы, лысоватый, но зеленый; если же снега нет, то чахлая, но вполне себе зеленая трава так и лежит всю зиму.
От входа до моего отделения, я засек, было от 9 до 10 минут неспешной ходьбы; пока что мне продолжало везти — я встретил по дороге только одну пожилую пару. Минут через 5 глаза мои наткнулись на то, что я искал: травку погуще, словно бы пещерку, отороченную бревнышками. И тут еще стояло деревце с характерно спиленным и замазанным белилами дуплецом. Вполне подходящее место. Торопливо, но внимательно оглянувшись по сторонам, я вытащил бутылку из пакета и скинул ее в норку. Она легла так удачно под сень травы и тени, что ничего не надо было приминать, поправлять, заметать следы; бутылка словно задалась целью своего камуфляжа.
Сунув в рот пятую горошину «тик-така», я подошел к двери, ведшей в мое отделение. Я не очень чувствую пространственные габариты, поэтому мне нельзя, скажем, доверять вождение автомобиля; зато чувствую габариты времени. Я разместился в нем свободно — туда, там и обратно, — не глядя на часы, и пришел за 15 минут до конца прогулки, что знаменовалось щелчком — автоматическим закрытием двери.
Кивая головой встречным-поперечным, я пошел было к себе, на Камчатку.
И тут раздался голос, повелительно обращенный ко мне:
— Херр такой-то, ко мен Зи битте хир!
Этот голос с особым, не жестяным, а деревянным фальцетом мог принадлежать только сестре Кристине Шуманн, эстонской немке лет 45. И сам факт ее обращения ко мне — в силу неприязни, испытываемой ею ко мне как, вероятно, представителю оккупации Эстонии русскими на священной немецкой земле, сестра Кристина удостаивала меня даже одним словом только в случае прямой необходимости, — сам этот факт мог предвещать только плохое или очень плохое, либо уж самое плохое, так, что хуже некуда, либо все-таки еще хуже. Я догадывался, к чему идет — и что надвигается ныне.
— Да?
Видимо, я так достал сестру Кристину, что она перешла на русский с немецко-эстонским акцентом; видимо, я не только должен был быть раздавленным как таракан, но еще и осознать и как следует, осмысленно, прочувствовать себя тараканом под каблуком ее кроссовки.
— Херр такой-то (уж этой-то козе-дерезе точно не терпится не назвать, а обозвать меня «таким-сяким-то»!), сегодня вы пошли на прогулку с остальными гулявшими. Потом вы отделились от них.
— Не я один.
— Да. 10 минут назад позвонили с пульта проходной и сообщили, что мимо них вглубь территории проник…
— Что вы говорите. Неужели проник?
Она сдержалась; видно было, что это стоило ей труда.
— Да, проник кто-то. Они не знают, кто это, но видели его выходящим с территории именно тогда, плюс-минус пять минут. В руке у него был пакет. Где он?
— В самом деле, где?
Смятый пакет из кармана куртки перекочевал в тумбочку; пакет был самый обычный, а в тумбочке он мог лежать с момента моего заселения; теперь, без пакета и бутылки, обвинить меня было труднее, хотя в принципе можно было подвести и теперь под монастырь; да, можно было вслед за бутылкой отправиться головой в кусты, но некто во мне уже решил порезвиться, сыграв с нею в покер; некто во мне продолжил, накручивая азартно себя и меня, все отчаянней — есть упоение в бою, есть-есть, куда денется! — блефуя по накату каждого нового слога: