Это был абсолютный провал.
Распив не более чем 300 граммов 9-градусного слабого винца грозил мне — и угроза будет приведена в исполнение неминуемо и незамедлительно — скандальной и бесповоротной выпиской из лечебницы с занесением в компьютер etc.
Я не изучал этого вопроса детально, но вспомнил внезапно разговор 20-летней давности с одним приятелем, лишенным водительских прав за что-то такое… словом, я знал, что всякая доза даже сухого вина, превышающая символические десятки граммов, не выветривается меньше, чем за 5–6 часов, и распознается стопроцентно. Я выпил… часа не прошло? или? Не прошло. Или прошло, ровно. Мне ничто не поможет.
Только Бог.
Ты смеешься, что ль? И над кем смеешься, козел! Как ты, жалкий пьянчуга, смеешь не то, что призывать Бога, но — просто поминать имя Его святое?
Может, ты хочешь, чтобы Он сотворил чудо, заведомо ложно обелив тебя, вытащил тебя за уши из грязи, в которой ты погрузился по уши по своей же жалкой воле?
Да, именно этого — и только этого — Его соучастия в моей грязной проделке я и хочу. Хочу, чтобы Он Своим всесилием защитил меня от праведного суда. Кто же Он тогда?
Чтобы Он всегда, будь я из каинов каин, — был на моей стороне.
Чтобы на ремне моем было выбито «God mit uns». «С нами Бог».
Не Бог, а карманная палочка-выручалочка.
Вконец обнаглел.
Сама просьба о защите от последствий греха — это уже грех, затмевающий тот, из-за которого сыр и бор.
Все это проносилось, колеся по бесколейному бездорожью моей жалкой, взбаламученной души; все это прокручивалось на одном месте…
Я понимал, что всецело заслужил то, что сейчас, вот сейчас воспоследует… что делать, дружок, дуй, мой пастушок, каждая четверть молчаливой секунды убеждает их больше, чем… а какая разница, ты только дунь — и все равно все обна… Госпо…
«Что — Госпо?.. Какой Я тебе, гаденышу, Господи? Молчи уж и дуй давай. И чем скорей, тем лучше».
Больше тянуть было просто физически невозможно; я отверз уста, вложив в них дудочку; так козак Кукубенко в бессмертном юдофобском и русофильском произведении величайшего из малороссийских письменников, «взяв в обе руки свой тяжелый палаш, вогнал его» ляху «в самые побледневшие уста». А дальше, повествует страннейший из когда-либо писавших велико-мало-российскими словами словесник с тою убийственной гениальностию, когда изуверство упоительно, как самая высокая поэзия, когда с незапамятного возраста более десятков лет помнишь наизусть все до буквы, дальше «вышиб два сахарные зуба палаш, рассек надвое язык, разбил горловой позвонок и вошел далеко в землю. Так и пригвоздил он его там навеки к сырой земле. Ключом хлынула вверх алая, как надречная калина, высокая дворянская кровь и выкрасила весь обшитый золотом желтый кафтан его». Так и я, упиваясь картиной стремительно настигающей меня — при моей же помощи — погибели, с мучительным наслаждением предельной натуги дунул — и задул все сильнее, и непрерывней, и тревожней, как колтрейнов сакс в «Aknowledgement», первой части его «A Love Supreme», только тот дул вверх, в бесконечной признательности и благодарности Богу, я же — ровно наоборот, погружаясь на бездонное дно провала, в ров погибели, рассекая воздух в правой борьбе за свободу в неправом деле; вот сейчас, сейчас…
Я дул и дул, и одновременно читал про себя пунктирно, перескакивая со слога на третий слог, упорно читал то, на что сейчас не имел права: оберег-псалом 90/91, — и все-таки читал, настырно, точнее, оно само читалось и читалось во мне про себя: «Живый в помощи Вышняго, в крове Бога Небеснаго водворится. Речет Господеви: Заступник мой еси и Прибежище мое, Бог мой, и уповаю на Него. Яко Той избавит тя от сети ловчи, и от словесе мятежна. Плещма Своима осенит тя, и под криле Его надеешися. Оружием обыдет тя истина Его, не убоишися от страха нощнаго, от стрелы летящия во дни, от вещи во тме преходящия, от сряща и беса полуденнаго. Падет от страны твоея тысяща, и тма одесную тебе, к тебе же не приближится. Обаче очима твоима смотриши, и воздаяние грешников узриши. Яко Ты, Господи, упование мое, Вышняго положил еси прибежище твое. Не приидет к тебе зло, и рана не приближится телеси твоему. Яко Ангелом Своим заповесть о тебе, сохранит тя во всех путех твоих. На руках возмут тя, да не когда преткнеши о камень ногу твою. На аспида и василиска наступиши, и попереши льва и змия. Яко на Мя упова, и избавлю и; покрыю и, яко позна имя Мое. Воззовет ко Мне, и услышу его; с ним есмь в скорби, изму его, и прославлю его; долготою дней исполню его, и явлю ему спасение Мое»…
Ф-фу-упп. Воздух вдруг затвердел; твердый выдох уперся в некую пробку, затыкающую вход-выход в приборе. Дальше ему идти было некуда — я исчерпал весь ресурс дыхания.
— Штоп, — сказала фрау Хартманн. — Энде, — повторила она команду на другой лад.
А я, ничего не разбирая, продолжал дуть. Вот и князь Гвидон вышиб в бочке дно и вышел вон.
— Херр такой-то, штоп. Нуль. Нуль.