— Сестра Кристина, если вы пройдете со мной к проходной и двое из находящихся там подтвердят (ох, уж эти двое свидетелей из ларца Пандоры, где-то сегодня кто-то уже их поминал по какому-то поводу; но по какому и кто — не я ли? не ты ль?), что видели именно меня, тогда, разумеется, вы выигрываете это дело и с вашей подачи меня могут сегодня же выписать из больницы (в душе, немо ликуя, запело вдруг: «Где воздух синь, как узелок с бельем»), послав вдогонку моему лечащему врачу и в кассу страховки серьезную бумагу. Но буде сих двоих на входе не обнаружится, тогда прав я, когда говорю чистую правду, что гулял по обширной территории больничного парка, не выходя за ее пределы, полтора, два или сколько там было мне угодно часов и минут, а людей моего среднего роста, в серой куртке, лысых, с седою бородкой или без нее, проходит мимо стражей порядка двадцать пять человек за каждые полчаса, долго ли обознаться. В этом случае уже я в законном порядке подаю на вас жалобу вышестоящим за клевету, и уж поверьте, мне не доставит труда, а доставит только удовольствие составить бумагу надлежащим образом.
Блеф, по моему ощущению, прелестен тогда, когда он — не мыльный пузырь, надуваемый умелым бахвальством, а обеспечивается правдой, только спроецированной, переведшей видимую стрелку на формальную ложь. В моем случае правда, обеспечивающая сладость бессовестной лжи и переполнявшая меня реализуемым вовсю чувством собственного достоинства, состояла в том, что я на самом деле не хотел ей зла, а отстаивал только право свободного человека гулять, где хочет, в то время как она, апеллируя к правде, на самом деле хотела одного — меня даже не укусить, а загнобить и низменно порадоваться унижению человека паче последней твари.
И видя, как делаются большими, темнеют и гаснут за стеклами очков ее глаза и все более поджимаются губы — это я, я своим напором подавляю ее! — видя это, я чувствовал, что щеки мои краснеют не от самого беспардонного вранья, нет, но они пунцовеют от гордости за победу, одержанную мелким, но живым человеком над фэйком человека, наделенного своей — пусть и злонамеренной, но своей волей.
В наступившей паузе отчетливо слышны были мои шаги, победно стремившие меня в мою палату.
Я прилег, скинув ботинки, поджав коленки к животу. Перед глазами поплыли те расплывчатые и отчетливые одновременно видения, те движущиеся на колесиках фигурки в тире, что служат увертюрой надвигающегося сна; неужели? Да, похоже. Но это значит, что я не просто победил, нет, то была та маленькая победа, с которой начинается большой успех, переходяще-непереходящий триумф — сладкий предвечерний сон, каких не видывал я уже Бог весть сколько тянущихся частиц жизни; не напрасно затеял я баталию — вот что нужно было мне давным-давно: маленькая победоносная война. Да, хорошенькая маленькая победоносная войнушечка.
— Херр тако
Обычно голосок ее напоминал колокольчик, но сейчас он дребезжал, как старый будильник, резал уши и вгрызался в заболевшую сразу голову сиреной охранной сигнализации. Нет, ты подумай, стоит один раз, один только раз задремать, как…
— Зачем?
— Пойдемте. — Голосок звенел все уверенней, уплотнялся в твердое, становился тем самым рожном, противу которого не полезешь. — Пой-дем-те. Folgen-Sie-mir-bitte, Herr-имярек.
При этом она мило улыбалась. Она всегда сохраняла гримасу доброжелательности. Я поплелся за ней в комнату для персонала.
— Простите, Херр такой-то, — полуулыбка фрау Хартманн сочилась радушием, — но к нам поступили некоторые сведения о вас, надеюсь, они не оправдаются, но наша обязанность, — тут она слегка обернулась и в полуоборот посмотрела на сидящую у окна, на втором плане, сестру Кристину; я ожидал, что та кивнет утвердительно, но она просто пристально смотрела на меня, — наша обязанность эти данные проверить.
Тут она вынула некий прибор, какую-то пластиковую дудочку с приделанной к ней шкалой типа термометра.
Меня взяли тепленьким! Видимо, не будучи автомобилистом, да и попав сюда не в качестве «зависимого», как вы, я ожидал от них любого подвоха, а вот того, что не только дорожная полиция пользуется трубочкой Раппопорта, не ждал.
Так вот, фрау Хартманн говорит:
— Все очень, — говорит она, — просто. Вам надо дуть изо всей силы, непрерывно, пока мы не скажем: все. Да вы и сами почувствуете: все.
Я взял дудку. Покрутил ее.
— Ну же. Все так просто. Сейчас вы…
Тут сестра Кристина не выдержала, я вам так скажу, искушения злорадством — и в сердцах бросила по-русски:
— Сейчас вы оправдаетесь от всех наветов, и мы извинимся перед вами. Осталось только дунуть. Чего вы ждете?
Сестра Ханнелоре посмотрела на нее вопросительно. Та быстро перевела. Улыбка фрау Хартманн стала столь радушна, что ни словом сказать, ни еще чем. Обе уставились на меня с беспредельным интересом.
Если б они знали, чего я жду.
Точнее, как раз не жду.
Как уже сказано, я именно испытывал эффект полнейшей неожиданности.