Оказывается, дверь-то я за собой закрыл, а она от ветра захлопнулась. Стою я перед стеклянною дверью на балконе и думаю: лучше бы постучать в стекло, чтобы он мне открыл. А он стоит на коленях на бумажном полотенце и молится. Правильно поступает: его Бог сказал ему, когда молиться, а когда помогать; может быть, он меня, во-первых, не услышит при такой его концентрации, а, во-вторых, Богу угодна от него прежде всего покорность, а потом уже… А покорность означает, что надо покорно молиться Ему, когда Он заповедал, когда надо молиться. Я тоже верил в Единого Бога, но мой-его-Бог, единый по существу, заповедал мне устами старцев, во-первых, помогать ближнему, а потом уже молиться, потому что любовь ко мне для него, моего соседа, важнее поста и молитвы. Потом, мой Бог хотя и един по существу, но троичен в лицах, то есть по образу действия, то есть по ипостаси; словом, это дело темное, в отличие от просветлевшей ипостаси в смысле молящейся личности моего соседа. Тут как-то всегда видится, кому бы ни молился человек, молится он или нет. Настоящую точку сборки человека видно всегда.
Разумеется, я чуть было не окоченел. В легком синтетическом свитерке. Когда через десять минут бодрящего ветерка он таки мне отворил.
Перед вечерним намазом он уселся читать книгу, по ходу, как туманно, но прилипчиво выражаются нынче, Коран. Книга была не простая, напечатанная на каждой странице сверху на арабском, затем на турецком, еще ниже то ли опять на арабском, то ли на фарси; так же и комментарий по полям основного текста был набран еще красивее, чем тот. Турецкий был тоже далеко не так прост: набран он был латинским шрифтом, от форзаца же и до последней страницы шло набранное тем же, но уже немецким латинским шрифтом. Название издательства было набрано уже не немецким шрифтом, но на чистейшем немецком языке; это было единственное, что я понял; а вот что значило остальное, я так и не понял, а ведь оно стоило того.
— Зато я заметил, что вы употребляете алкоголь.
— Нет, — говорю, — это сироп. Красный малиновый сироп.
— Нет, я все видел. Вы употребляете не сироп, а именно алкоголь. Который запретил пророк, имя же ему Моххамед, мир ему, хотя хвала лишь Единому. Поэтому мне засчитается в раю среди 40 гурий, причем все они девственницы, то, что я на вас настучу. То, что я вас заложу. Аллаху угодно, чтобы я донес на вас кому положено. Кому надо, тому и наябедничаю. Такой уж у меня долг нажаловаться по начальству.
— Не надо, — говорю. — Хотя можете, конечно, обсудить среди товарищей мое поведение. При условии, что имеете двух свидетелей. Иначе товарищеский суд не признает меня виновным в зависимости от алкоголя. И не имеете право лазать искать в мой шранк. Тут прайвэси каждого, равно как и проперти и просперити, охраняются стражами правопорядка и многообразной секьюрити.
Само собой, я лгал. Само собой, я употреблял алкоголь. В малых количествах, но, бывало, помногу. Не так чтобы рюмками, а бутылками. Не водки, конечно, пива. А иногда портвейна. Немного. Всего бутылку-другую. Потому что алкоголь, как, кажется, я уже говорил по другому поводу, всегда был для меня целебен. Он, как известно, хорошо помогает от сердца. И чем его больше, тем лучше он помогает. А сердце мое к тому времени перенесло уже херцинфаркт, а то и полтора… во всяком случае, во всех миокардах его стояло стентов, сколько надо ровно на два херцинфаркта.
Собственно, меня послали лечиться, я и лечился; они делали что могли, но ведь и я им был должен чем-то помочь. Ну и помогал, чем умел.
От злой своей бессонницы я написал целый рассказ. Другой ночью опять бессонница. Позвонил сыну в Роттердам. Тут у них разговор по мобильнику на мобильник, если звонишь заграницу, очень даже стоит, причем не только исходящие из мобильного, но и входящие. То есть нам обоим это влетело в копеечку, но иногда оно стоит того.
— Ну, — говорю, — здравствуй.
— Папа? Ты знаешь, какое время на дворе? Ты что, с этим, как его там, курил? Или пил с этим, как его? Ты же знаешь, тебе категорически… Что случилось?
— Ничего. Просто хотел порадовать тебя новым рассказом.
— Так. Что случилось, я спрашиваю. В такое время звонить. Тебе хорошо — у вас еще только три ночи. Время детское. А у нас уже три утра. А мне вставать через два часа. Учитывая, что я спал только два часа.
— Ну, прости, — сказал я виновато.
— Что случилось, я спрашиваю?
— Да вот написал рассказ.
— Тогда читай.
Я прочитал.
— Представьте себе, — обратился я к новопосаженному в мои соседи, досказывая свой сказ, — представьте себе, на этот важнейший вопрос всей нашей жизни: кто мы самим себе и в каких отношениях с собой находимся? — жизнь пока так и не дала ответа. А я пока, кроме жизни, ничего другого не видал.