— Ого! — Это было вслух? Снейп просто разворачивает ещё больше покрасневшее лицо Гарри и начинает целовать… как будто на рождественской ели последовательно, один за другим, зажигаются огни гирлянды: губы (такие горячие, боже!) — слегка прикусить, чтобы не напугать, а только взволновать ещё сильнее; щека, нежная, словно не знающая бритвы, — просто тронуть кончиками пальцев, потереться носом; висок, потный, с приставшей щепочкой (а это откуда?!), — языком, только не облизать, а припечатать; ухо, упругая ракушка, конечно, давно об этом мечтал… А ещё, ненавязчиво трогая пах, развязать тесёмки шаровар на его талии, пусть скользкий муслин падает сам…
Сознание мага всё ещё пытается бороться, просеивая вымысел и морок через сито прагматизма, логики и настороженности, но с каждой секундой всё более вяло, без рвения – и признаёт поражение. Этот волшебный мир ничем не отличим от реального. А если и отличим, то разве это важно? Ах, чародею ли сомневаться в волшебстве?
Гарри точно пьян – у него во рту даже стоит анисовый вкус пальмовой араки(2) — и плавится в руках Северуса, тает, но не испаряется туманом, а лишь тоньше чувствует мельчайшие проявления близости. Острые и невообразимо пленительные касания на коже, на сердце, по нервам, по ополоумевшему, ставшему живым вожделению… Его мысли несутся вскачь, и как в зеркальной комнате, где образ отражает образ и крутит каруселью, он видит картинки у Северуса в голове… и находится как бы в двух измерениях сразу: глядит на лицо своего султана, своего повелителя и любовника, так близко…; и видит себя — своё обнажённое тело, всё покрытое каким-то маслянистым благовоньем, смуглая кожа разогрета и светится… Широкое ложе почему-то задрапировано мехами. “Пошло, но… дьявол, отлично! Пусть так…», — мелькает на периферии сознания; но Северус смотрит в тонко подведённые сурьмой глаза Гарри и как в бреду шепчет:
— Арапчонок… — И гладит его смуглые лодыжки, обвитые тонкими золотыми цепочками. Потом снимает со своих рук массивные перстни и бросает их на чеканный поднос, серебряным звоном нарушая наступившую тишину.
Тяжелое дыхание юного наложника, неровное, всё — страсть и нетерпение… И пьющий негу поцелуев тот стонет… Как от муки, которую нет сил терпеть, но которую хочется усилить во сто крат… Северус, однако, не спешит, он дразнит, разжигает, умело доводит бедного раба — простыми ласками — целует поясницу и держит свои почти неподвижные, тёплые ладони в сладких ямочках у него под мышками. Ожидание щекотки так заводит Гарри, как будто это — бесстыднейшая, самая непристойная поза. И он стонет в огромную узорную подушку; в её полосах с вышитыми арабесками тонет мольба… Рука трогает его промежность, точно проверяя что-то; болезненно отзывается дрожью нетерпения давно поджатый под живот твёрдый, как камень член. Головка становится влажной, это ощущается отчётливо. Невольник, хоть и давится звуками, но молчит, терпит — кусает губы, а Северус – знает, что делает! всегда знает… — придавливает его горячим телом, руками проводит по дрожащим бокам, оглаживает покрывающиеся мурашками упругие ягодицы. Вдруг сжимает их, так резко, почти до боли, и рывком поднимает Гарри на одном колене — а тот кончает от контраста движения, брызжет густым семенем на грудь владыки. И ловит сумасшедший взгляд, когда северусова рука вместе с финальными, но не затихающими струями оргазма выдаивает из его члена последние тягучие капли.
Гарри не может отвести глаз от лица Снейпа. И, не получив ни минуты передышки, он снова прижат, но не к ложу — к валику у изголовья. Размер и вес диковинного, набитого верблюжьей шерстью предмета, что служит не подушкой, а… сидением, вызывает у Гарри мимолетное любопытство. Но он понимает, что это — новая причуда, которая ему наверняка понравится; так и есть — промежность ласкают сразу обе руки и губы, массируют расслабленный член, играют с кожей у головки, с яичками, перекатывая и оттягивая, так сладко, находят и дразнят дырочку. А сам он выгнут как меч у янычара и опирается лопатками на валик, тот прогибается под ним упруго и не даёт скользить.
Гарри очень нравится, как руки Султана, разворачивая, мнут и гладят его тело, как тот целует сзади, в копчик, в ягодицы, между, раздвигая широко, обводя мягко, но настойчиво самое чувствительное место, как крепкие губы захватывают его поднимающийся твердеющий ствол, а гибкий язык лижет яички. Нравится – не то слово, он чувствует себя луком в руках искусного воина: натуга жильной тетивы, готовой лопнуть, запасает энергию в согнутой дуге из специально выращенного тиса, умелая рука отпускает тетиву – летящая быстрой стрелой смерть бьёт точно в цель…
— Не могу, — стонет он, — сейчас кончу.
— Терпеть! — рявкает Султан голосом профессора зельеварения.
Это производит нужный эффект – Гарри хихикает, и напряжение, скрутившее его до онемения, откатывает.
