Да и действительность сразу меняется – убогая, разбитая магическим выбросом комната, висящий прямо над плечом Северуса не то провод, не то канат… Но зато голая спина, покрытая потом под руками (руками Северуса!) – это реальность! И он, Гарри, вправду слышит эти хриплые вдохи, свистящие тяжёлые выдохи и чувствует, как его прижимают к полу мускулистые бедра… Султана. И его член…
Льдистый туман не рассеивался, лишь плотнее собирался вокруг развалин хижины. Через него иногда проступали странные виды арабского города, но, сморгнув, можно было легко прогнать этот мираж. Вокруг появились любопытные, привлечённые шумом, но не торопились подходить близко, наблюдали с расстояния за двумя магами, сидящими на земле возле места магической катастрофы.
— Кстати, Уизли, — скрывая тревогу, нарочито-лениво протянул Драко и элегантным жестом распустил ленту, удерживающую безнадежно спутанный хвост, тряхнул белым золотом волос, — если я всё же узнаю, что ты хоть пальцем своим корявеньким тронул Поттера, то, честью клянусь, все двадцать один откручу заклятием одним занятным.
Рон перестал раскачиваться и с интересом посмотрел на слизеринского врага:
— А чё за заклятие?
— Фамильное. Spira Ancepsa. Им эльфы у нас в имении бутылки открывали: сначала, как ножом сбивают сургуч, а потом откручивают яйц… пробки… Так и отлетают. Интересует?
— А научить можешь?
— Станешь Малфоем – непременно! – Ни тени иронии или раздражения тупостью Уизли не промелькнуло на лице Драко.
— Ага, жди, — насупился тот, — я лучше на мадам Максим женюсь!
— И то правда. Могу посодействовать. – Драко хотел было ответить на прожигающий неприязнью взгляд рыжего чем-то соответствующим, но заметил вдалеке красные мантии авроров. – Странно, — посмотрел он на элегантный маггловский Rolex, — прошло меньше семи минут, и это считая от момента взрыва… мне кажется, что они едва плетутся… — прищуриваясь и вытягивая шею, наблюдал он за не слишком поторапливающимися мракоборцами. Впрочем, разговаривал Малфой сам с собой и совсем не собирался смягчать муки Уизли, который, безмозглый недоёбень, сидел, чуть ли не привалившись на него, и вполголоса ругал себя на чём свет стоит.
В спальне темнеет. Солнце перестаёт маячить жёлтыми пятнами на постели, на смуглой коже наложника. Мир вокруг сереет, блекнет. Вечер, туча набежала?
Сердце — вниз, в тянущую пустоту живота, бешеный пульс, воздуха нет и не будет — никогда больше не удастся вздохнуть и наполнить им лёгкие… А нужно ли? Дышать? Если выбирать: дышать — и целовать его, дышать — и соединяться с ним в его горячей плоти, дышать — и любить… то, разве первое имеет хоть какую то ценность?
…И член… легко входит в заранее подготовленный, растянутый и благоухающий маслами… источник наслаждения. «Когда это он успел, шустрый мой девственник? — успевает поразиться Снейп. — И что это за «терминология» такая в голову лезет? Откуда поганец такой высокопарной пошлятины нахватался? О!»
Весь мир летит в тартарары. Выдох рвёт горло, переходит в звериное поскуливание. Звуки плотские, влажные, кружащие голову своей откровенной музыкой секса, самцового удовольствия… Блаженство! Каждая клеточка тела плавится в удовлетворении, оргазм – как высшая проба, гарантирующая хотя бы кратковременное, но абсолютное счастье. Потом? Что будет потом? Нет никакого «потом», есть только «сейчас» и «мы»…
Они лежали, обессиленные, друг возле друга и молчали. На Северуса навалилось упоительное и приятное расслабление, он не мог пошевелить даже пальцем. Гарри же пережил одно из самых сильных ощущений в своей жизни и просто не в силах был произнести хоть что-то.
— Ты самый лучший, — в тишине его слабый голос звучал увереннее и громче любых клятв и признаний.
— Есть с кем сравнивать?
— Нет. И не собираюсь. Я сравниваю со своими мечтами. И даже они тебе уступают. Сам же видел…
Северус хотел ответить что-то нежное, потом лукавое, потом хулиганское, и снова нежное, даже трогательное. Но забыл, что именно — его мысли растаяли в ощущениях губ и рук, в трепете языка и сладостном аромате непотушенного желания, исходившем от податливого тела Гарри. Растаяли и испарились облачком, которое легко улетит, не оставив за собой ничего, ничего кроме вот этих минут, минут, не требующих слов…
Гарри уткнулся головой в его плечо и положил руку на грудь Северусу, произнёс с грустью:
— Только не прогоняй меня… хорошо?
Комок подступил к горлу Снейпа. Он уже почти бросил: “Это ты не бросай меня. Ты, молодой, красивый, знаменитый, свободный от прошлого… от такого прошлого, которое кандальными гирями волочится по земле… за тобой — будущее, жизнь, свобода, глаза разбегаются!”, но ответил лишь:
— Никогда! Без тебя… у меня сердце болит…
