Уже через три часа мы шли вдоль оживленной торговой улицы, спрашивая в каждом магазине, не требуются ли им работники. Три дня спустя Яару приняли на работу в магазин сувениров, а еще через четыре меня позвали раскладывать товары на полках в крупном гастрономе «Авшалом».
Работы было много, она была монотонной и скучной, но не тяжелой. Я приходил в семь тридцать, доставал из рюкзака наушники и плеер «Сони», который Яара подарила мне на день рождения, и начинал приемку товара, прибывавшего в огромных фурах, считая секунды до конца смены, когда я мог, наконец, смыть с себя вездесущий запах хлорки и вдохнуть аромат Яары.
Однажды в жаркий июльский полдень покупатель, зашедший в гастроном, поинтересовался, не знаю ли я, где здесь можно заказать фотографию на паспорт.
– Что значит «где», господин? – без запинки ответил Авшалом, никогда не упускавший ни малейшей возможности подзаработать. – Разумеется, у нас.
Обдав меня густой смесью запахов копченой рыбы, брынзы, зеленого лука и чеснока, витавшей над ним до самого закрытия магазина, Авшалом прошептал мне на ухо:
– Присмотри за ним, Йонатан, чтобы не сбежал.
А сам, перескакивая через три ступеньки, помчался в свою квартиру на четвертом этаже, и через три минуты вернулся, держа в руке «Конику» в запыленном потрескавшемся футляре.
– Идите сюда, господин. Наш Йони вас сфотографирует. Сколько вам нужно фотографий?
– Авшалом, – прошептал я с легким удивлением, – но ведь я не умею фотографировать.
– Я тоже, – прошептал в ответ Авшалом, чуть не убив меня запахом чеснока. – Или у тебя получится, или завтра можешь не приходить.
Единственное, что в тот момент связывало меня с фотографией, был маленький папин «Олимпус» в черном футляре, хранившийся в верхнем ящике комода для особых случаев, так как стоил он, по словам отца, «бешеных денег». Лишь во время поездки в Америку фотоаппарат со всеми предосторожностями перекочевал из ящика в борсетку отца, да так и остался лежать там, так как мама заявила, что не хочет привлекать внимания карманников.
Открыв дрожащими руками футляр тридцатилетнего антиквариата, я обнаружил, что счетчик кадров стоит на тридцати четырех. Даже такому невежде, как я, было понятно, что в кассете осталось в лучшем случае два кадра, а другой пленки, я был в этом абсолютно уверен, у Авшалома не имелось.
Чувствуя на своей спине жгучий взгляд жены Авшалома, я зажмурил левый глаз и прислонил видоискатель фотоаппарата к правому. Увидев в очках покупателя свое отражение, я попросил его снять их. Потом мне пришлось попросить его сдвинуться в сторону из-за бликов на лысине. Мужчина начал нервничать.
– Да жми уже на эту проклятую кнопку, дегенерат! – снова зашептал мне на ухо Авшалом, все это время продолжавший улыбаться посетителю.
Какую кнопку? Я видел перед собой целую кучу кнопок и колесиков. Тяжелая камера дрожала в моих руках. И тут палец нащупал маленькую круглую кнопочку.
Осознание того, что у меня есть только один шанс увековечить момент, который никогда больше не повторится, заставило мое тело напрячься. Адреналин разлился по жилам, дыхание участилось.
Клик.
Впервые в жизни я почувствовал, что чего-то не умею. И впервые понял, кем хочу быть.
Узнав, в довершение ко всему прочему, что мы даже пленку проявить не можем, покупатель – кажется, его звали Ави, а может быть, Цви, не важно, – не на шутку разбушевался. «Безобразие! – кричал он. – Что это за место такое, почему тут так воняет хлоркой и кругом одни жулики?!» После долгих пререканий Авшалом уговорил его вернуться на следующий день, пообещав срочно послать пленку на обработку.
И, как только покупатель вышел за дверь, Авшалом отправил меня в находившуюся за углом фотостудию Пини, заявив, что они давние друзья и что с ним он разберется позже.
Однако маленький лысоватый Пини, шея которого даже в разгар лета была повязана теплым шарфом, заявил, что Авшалом и так должен ему четыреста семьдесят шекелей.
– Или наличные, или до свидания. Так ему и передай, – коротко бросил он.
В кошельке у меня лежало сто шекелей, а до получки оставалось еще четыре дня. Надо было решать: заплатить сорок один шекель за проявку пленки или сводить Яару на «Шестое чувство», которое она так хотела увидеть.
– Только чтобы завтра все было готово, – решительно произнес я, уверенный, что Яара поймет меня, и открыл фотоаппарат.
И узнал, что, оказывается, пленку надо было перемотать.
Зато Яара получила удовольствие от просмотра «Шестого чувства», а денег хватило еще и на попкорн.
Проснувшись в пять утра от непонятного напряжения, я, не посоветовавшись с Яарой и не слишком задумываясь о том, что собираюсь делать, вышел из дома – как обычно, в семь двадцать. А в семь сорок две, настороженный и взволнованный так, словно решалась судьба всей моей жизни, остановился у студии Пини, повторяя в уме путаную речь, вертевшуюся в моей голове с прошлого вечера.