Ее бледное лицо было даже не белым, а каким-то серо-зеленым, живот начала восьмого месяца беременности странным образом прогнулся внутрь, а по полу за ней тянулась непрерывная струйка крови.
Трусики ее с каждой секундой становились все краснее и краснее, а лицо, наоборот, все бледнее и бледнее. Оторвав взгляд от покрывавшей пол крови, Яара посмотрела на меня и прошептала:
– Кажется, у меня кровотечение, Йони.
Через четыре минуты после звонка в скорую помощь в двери ворвались два парамедика с носилками, с первого взгляда сообразившие, что происходит.
Яара лежала на полу в гостиной, а я гладил ее по волосам, прикрывая своим телом, и непрерывно повторял одну и ту же фразу:
– Все будет хорошо, милая. Все будет хорошо.
Ручеек крови уже достиг кухни. Мы были настолько напуганы происходящим, что не могли ни плакать, ни соображать.
– Не слушайте его, – проговорила Яара, обращаясь к парамедикам. – Главное – спасите ребенка. Остальное не важно.
И не успел кто-либо из них ответить, как она потеряла сознание.
Единственное, что осталось в моей памяти от того дня, был бег по сверкающему чистотой коридору больницы Святой Марии; гигантская надпись «Отделение интенсивной терапии»; кровь, продолжавшая капать на белые плитки пола; взгляд врача, который, увидев Яару, прошептал медсестре: «Готовьте операционную. Немедленно»; каталка с лежавшей без сознания Яарой, которую я безуспешно пытался догнать, все быстрее удалявшаяся от меня; рука секретарши, кричавшей, чтобы я перестал гнаться за каталкой и заполнил бланк, иначе «она тоже умрет»; и полное непонимание ее последней фразы.
Что значит: «она тоже»? Разве кто-то уже умер?
Лираз окинула взглядом фотографии.
Посмотрела на меня.
Снова опустила взгляд на фотографии.
– Это… – попыталась спросить она, но, видимо, сама угадала ответ.
Я кивнул.
– Но… – задала Лираз вопрос, который я не перестаю задавать себе по сей день, – если все шло именно так, где же тогда ваш ребенок?
И вдруг бесконечный зеленый, тускло освещенный коридор, в котором я находился, напомнил мне сверкающий коридор больницы Святой Марии и захлопнувшиеся перед самым моим носом стальные двери операционной. Все, что я чувствовал тогда, была обида на то, что меня оставили снаружи и заставили заполнять возмутительно неуместную своей веселой пестротой кипу розовых, голубых, желтых и оранжевых бланков.
– Дыши глубже, Йони, – склонилась надо мной Лираз, положив на пол пистолет, из которого она предусмотрительно вынула обойму. – Я бы снова отвезла тебя в лазарет, но мне совсем не хочется окончательно доконать твою мать.
А еще я вспомнил запах чистоты, яркий белый свет и синюю сумку, которую я машинально схватил в последний момент, когда парамедики уже отнесли Яару в машину: в ней лежали кошелек, удостоверение личности и моя «Лейка» с тридцатью пятью отснятыми кадрами и еще одним, он должен был стать заключительным аккордом моей выставки и нашим первым семейным фото, которому так и не суждено было появиться на свет.
Вспомнил проклятую, причиняющую жгучую боль мысль, что, может быть, все еще образуется, что пульс вернется и что произошло какое-то чудовищное недоразумение.
И тот момент, когда я не мог ни стоять, ни сидеть, ни тем более заполнять эти дурацкие бланки, расплывающиеся перед глазами как пятна Роршаха, потому что забыл, как двигать рукой и писать, не понимая, где нахожусь и что происходит, но зная, что ничего из этого не должно было произойти.
Теперь, когда я вспоминаю все это задним числом, мне кажется, что прошло всего секунд пятнадцать, ну, самое большее двадцать, пока не открылась другая дверь и вышедший оттуда врач в покрытом пятнами засохшей крови Яары халате не произнес:
– На несколько часов она останется в коме, но все будет хорошо. На ваше счастье, вы успели вовремя.
Я огляделся вокруг, не понимая, как слова «счастье» и «вовремя» соотносятся с тем фактом, что Яара находится в коме и что с ней все будет хорошо.
Ведь мы приехали сюда втроем, доктор.
Так куда же делось это третье маленькое сердечко?
– Когда вы приехали, ваша дочь уже не дышала, – произнес врач, глядя в пол. – Мы ничего не могли сделать.
Ну как, спрашивается, можно отреагировать на сообщение, что дочери, о которой ты мечтал восемь месяцев и которая должна была стать твоей навсегда, больше нет, а ты даже не понял, когда это случилось? Можно вопить, лягаться, сердиться, можно упасть на колени и выплакать всю душу, но чаще всего в этом случае мозг просто отказывается соображать.
Стоя с кипой бланков в одной руке и черной ручкой в другой, я был не в состоянии ни о чем думать и тщетно пытался понять, как можно продолжать жить, когда тебе вот так, с британской лаконичностью, сообщили, что твоя дочь мертва.
– Вам больше не нужно их заполнять, – произнес врач, осторожно забрав у меня бланки. – Это уже… не срочно.
Я тщетно пытался сообразить, что можно сказать или сделать, но, увы, так и не сообразил. И до сих пор, спустя одиннадцать месяцев и две недели после того, как это случилось, я так и не сдвинулся с места в этом вопросе.