– А-а-а, – он даже не попытался скрыть свое разочарование, – это ты. А я-то думал, что звонят из телефонной компании. У нас опять сломалась эта штука, ну как ее… Та, что дает доступ к интернету.
– Послушай, папа…
– Каждый раз они приходят, копаются в этой своей коробке, и что в результате? Все начинается сначала.
– Пап, я в…
– Ну чем, спрашивается, было плохо раньше? Жили себе прекрасно без этого вашего интернета-шминтернета. Вот говорим же мы сейчас по обычному телефону, и ничего не ломается.
– Папа, мне надо, чтобы…
– Мамы нет дома, – перебил он меня, будто не мог даже представить, что мне тоже есть что сказать. – Ушла на какой-то кружок. Рисование, что ли… Бесплатный. Ты ведь знаешь свою мать… Я скажу ей, что ты звонил.
– Я…
– Там починятель этот пришел, Йонатан. Позванивай хоть иногда, спрашивай, как у нас дела, хорошо? А то ты свою мамочку совсем убьешь… Заходите… Вот в этой комнате…
Гудки…
И все пошло вразнос.
Яара, как всегда, пришла в себя быстрее, чем ожидалось. Врачи говорили о десяти днях госпитализации, некоторые даже настаивали на двух неделях, но утром пятого дня мы уже ехали домой в черном лондонском такси. Яара сидела, обхватив руками опустевший живот, и смотрела на дождь за окном. Уцепившись мизинцем за мизинец Яары, я попытался сделать так, чтобы она протянула мне свою руку, как мы делали во время всех поездок на такси, но она лишь грустно улыбнулась, посмотрела на меня глазами унылыми и серыми, как тучи за окном, и прошептала:
– Спасибо, Йони, не надо.
А я не смог сказать: «А мне надо».
Как не смог произнести: «Скажи, эта квартира всегда была такой огромной и пустой?», когда мы наконец добрались до дома.
Не говоря ни слова и даже не выпив воды – обычай, которому она неизменно следовала все эти годы, – Яара заползла в кровать, легла на бок и закрыла глаза, а когда я спросил, не надо ли чего, тихо ответила: «Закрой, пожалуйста, дверь, хорошо?», не поинтересовавшись, не надо ли чего мне.
Я не виню ее, но как же мне это было необходимо, Господи!
Я смотрел на то, что у нас осталось, но видел лишь то, чего у нас нет и больше никогда не будет.
Вот столик для пеленания, который мы не купили, чтобы не сглазить, но уже знали, где он будет стоять.
А вот игровой коврик, который должен был заменить уродливый красный ковер, купленный нами за восемь фунтов (ужасно дорого для такого барахла, решили мы) на блошином рынке.
Мне казалось, что диван, на котором я сидел, и кровать, на которой лежала Яара, разделяют не три шага, а триста километров. Непрерывно думая о том, что можно сделать, чтобы Яара снова стала счастливой, я с ужасом получал один и тот же ответ – ничего.
Но ведь должно же быть хоть что-нибудь, ведь всегда что-то находилось, решил я и, накинув пальто, вышел на улицу. И обнаружил, что уж если квартирка наша показалась мне огромной, то улица стала и вовсе бесконечной, ужасно шумной и угрожающей.
Услышав доносившийся с детской площадки скрип качелей, я понял, что никогда не буду катать на них свою девочку.
А увидев в конце улицы паб под названием «Гордость Пэддингтона» (он мог гордиться хотя бы тем, что, несмотря на то что никто, кроме нас с Яарой, туда не заходил – мы специально проверяли это, и не раз, – он продолжал существовать и был открыт в любое время суток), понял, что никогда не поведу ее туда завтракать.
А еще она никогда не постучит в дверь своих бабушки с дедушкой и не увидит в их глазах искру счастья, оттого что внучка приехала их навестить.
А может быть, их лица просветлеют еще и оттого, что вместе с ней приехал ее отец.
Ведь я еще ни разу в жизни не видел, чтобы они гордились мной.
А теперь упустил и эту последнюю возможность.
Вскоре без всякого предупреждения начались приступы. Нажав во время напряженного дня съемок на спуск фотоаппарата, я вдруг услышал в своей голове: «Вы хотите, чтобы я вас сфотографировал?»
И тут же все в груди у меня сжалось, воздух перестал проходить в легкие, сердце бешено заколотилось, мысли куда-то испарились, а вместо них перед глазами, словно неоновая вывеска в ночи, горела эта единственная фраза.
Я старался как-то ужиться с этими ощущениями, пытался абстрагироваться от них, но приступы становились все сильнее, и в конце концов я стал видеть перед собой лишь спину девочки в красном платье, раскачивавшейся, смеясь, на качелях, и желать только одного – сделать фотографию, на которой мы с ней оказались бы вместе.
Но каждый раз, нажимая на спуск фотоаппарата, я обнаруживал, что его заклинило.
И пока я разбирался с ним, девочка исчезала.
После четвертого или пятого приступа в течение месяца на меня свалилась новая напасть – я стал бояться фотоаппарата. Когда же я сказал Яаре, что хочу сделать небольшой перерыв, она безразлично ответила, не отрывая взгляда от экрана мобильника:
– Кто знает, Йони, может, тебе и впрямь так будет лучше.
И одной этой фразой она воздвигла между нами непреодолимую стену. Только ни я, ни она об этом еще не догадывались…
– Они не поймут, – дал я самый честный ответ, на который был способен.
– Где ты видел родителей, которые это не поймут? – изумилась она.