– Конечно, откуда тебе знать? Ты хоть о чем-нибудь нас спрашиваешь? Только и знаешь, что по лавкам спать.
– Вон там есть стол на четверых, – указал я, стараясь не сердить маму. – Мы можем разделиться и…
– Вот сам и разделяйся, – с отвращением произнесла она. – А мы – одна семья, понял?
– Мама, не…
– Ицик! – прокричала мама отцу, направлявшемуся в сторону буфета, но тут же остановившемуся, словно нашкодивший ребенок, пойманный с поличным. – Сколько мне еще ждать?
В мгновение ока отец указал пальцем на Амихая, тот свистнул Дану, и наша семья в очередной раз доказала, что даже в зале, заполненном сотнями других израильтян, она способна выделиться в худшую сторону.
Все мужчины семейства Элул, исключая меня, прихватили по свободному столу и потащили их с грохотом и скрежетом через весь зал, провожаемые изумленными и сердитыми взглядами других пассажиров, лишившихся возможности сесть. Но это было еще не все. Составленный вместе семейный стол полностью преградил доступ к стойке с овощами.
Мне захотелось немедленно встать, обойти весь зал и попросить прощения у каждого, но я не стал этого делать по двум причинам: во-первых, я не мог просить прощения от имени этих людей, а во-вторых, я знал, что все еще только начинается.
Не прошло и трех секунд, как на наши столы приземлились четыре огромные тарелки, нагруженные всеми видами хлебобулочных изделий, а корзинки, заполненные ими те самые секунды назад, – я знал это наверняка, но все же кинул взгляд, чтобы убедиться, – полностью опустели.
Нет, на сей раз я ошибся. Мама все-таки оставила остальным пассажирам пару булочек.
– Мама, – промямлил я, уплетая за обе щеки халу, которую держал в левой руке, и круассан, уместившийся в правой, – зачем нам столько хлеба?
– Не указывай, как нам поступать, – снова взяла на себя роль главы семьи мама. – Мы и так делаем им одолжение, и они должны благодарить нас за это. Знаешь, сколько еды они выбрасывают каждый день?
– Но, мамочка, здесь еще столько людей, ко…
– Перестань думать обо всех и начни думать о своей семье, – прервала меня мама.
– Но что ты собираешься делать со всеми этими булочками?!
– Сэндвичи, идиот! Ты, наверное, полагаешь, что деньги растут на деревьях, и совсем не думаешь о том, каким трудом они нам с отцом достаются, и я вовсе не собираюсь тратить их на рестораны, где нас обдерут как липку, увидев еврейский нос твоего отца.
– Но ведь выносить еду из ресторана запрещено.
– А колотить в дверь почтенных людей костылями не запрещено? – пожала плечами мама. – Но ведь ты все еще на свободе, верно?
И пока мы с мамой и Яэли продолжали сидеть, рой саранчи в виде остальных членов семьи набросился на все, до чего было можно дотянуться, и завалил наш стол колбасами, рыбой, сырами и йогуртами, которые я запихивал в рот обеими руками с такой жадностью, словно не ел по крайней мере год.
А может, я и впрямь ничего не ел целый год, если понимать под едой не таскание кусков из холодильника и не вчерашний сэндвич и кофе из «Старбакса», а возможность сесть и поесть с наслаждением, так чтобы даже мурлыкать захотелось от удовольствия.
С тех пор как Яара покинула меня, мне было как-то не до этого.
Да и за все время, что мы жили в Лондоне, такое случалось нечасто.
А напротив меня, изумленно глядя на то, как я поглощаю круассан за круассаном, сидела моя пятилетняя племянница, которой я за все время нашего путешествия – а если быть совсем честным, так и за все предыдущие годы – не сказал ни единого слова.
С замиранием сердца я следил за тем, как среди всего этого бардака она взяла маленькую тарелочку и осторожно, почти торжественно, положила на нее один блинчик.
– Ах ты мой блинный крокодил, – улыбнулся, глядя на нее, Амихай.
– А что, такие и правда есть? – спросила Яэли, с вожделением глядя на блинчик.
– Да, маленькая. Они живут в Япо…
– Кончай забивать ей голову всякими глупостями, – перебила его Декла, поставив поднос с нарезанными овощами поверх подноса с сыром, так как свободного места на столе уже не осталось, – а лучше пойди и принеси колбасы, которую она любит, иначе в обед тебе самому придется искать ей еду.
Не обращая на нее внимания, Яэли полила блин сиропом и настолько отключилась от всего происходящего, что я вдруг подумал, а не моя ли это дочь.
Нам с ней будет о чем поговорить. Я смогу научить ее, как еще можно не быть похожей на всех остальных членов семьи Элул. Она родилась до нашей встречи с доктором Бартовом, и с ее существованием я как-то сумел примириться. Вот Офека, родившегося через месяц после Святой Марии, я на дух не переношу – разве это справедливо, что Амихай уже дважды отец, а я могу и вовсе им не стать?