А уж думать о нем по дороге в каюту оставшихся на берегу родителей казалось и вовсе неприличным.
Прогнав мысли о несчастных родителях – Лираз объяснила, что о них позаботится ее хорошая знакомая, которая работает в израильском посольстве на Кипре, – и мечты о сексе с Лираз, я никак не мог избавиться от образа укоризненно глядящей на меня (как всегда во время наших ссор) Яары, которая меньше чем через сутки должна выйти замуж за другого, удивляясь, что какое бы решение я ни принял, кому-то от этого всегда только хуже.
Но тут я вспомнил, что Яары нет и я даже не знаю, где она теперь.
Что с родителями все в порядке.
Что никакого секса с Лираз не предвидится.
И успокоился.
Мы соберем вещи, я в очередной раз извинюсь перед Лираз за весь этот бардак и смогу, наконец, пойти к себе в каюту, помыться, лечь на кровать, посмотреть телевизор и хотя бы на десять минут почувствовать себя в отпуске.
Именно в этот момент Лираз и поцеловала меня.
После исчезновения Яары мне всегда казалось, что если кто-нибудь когда-нибудь еще поцелует меня, я хотя бы узнаю об этом заранее. Получу предупреждение. Например, в виде светящейся надписи: «Внимание, поцелуй!»
Но это случилось без всякого предупреждения.
Я, разумеется, и понятия не имел, где каюта родителей. Остановившись перед дверью с номером 103, Лираз достала из кармана белую карточку и поднесла ее к замку. Мигнул зеленый огонек, дверь открылась, и Лираз жестом пригласила меня войти. И хоть каюта эта была как две капли воды похожа на мою и ничем не отличалась от обычного гостиничного номера, я сразу почувствовал, что мы находимся именно в комнате родителей.
Первым делом я обратил внимание на зарядное устройство для мобильника с ярко-зеленым проводом, которое отец получил в подарок во время поисков квартиры и, показав матери, с гордостью произнес: «Смотри, Рутинька, что они раздают даром! А теперь представь себе, что у них можно получить за деньги».
Потом я увидел красный кулер и белую бейсболку отца. В углу стояла его палочка, которой он упорно отказывался пользоваться и о которой мама, отругав его как следует, тоже вскоре позабыла, а на столе красовались мамины очки, и я представил себе, как отец сидит на стуле, потирая колено, а мама бегает вокруг с рекламным проспектом в руках и каждую минуту спрашивает: «Что тут написано, Ицик? Почему они все печатают таким мелким шрифтом?!»
Да и запах парфюмерного отдела универмага, царящий в каюте, тоже было ни с чем не перепутать. Когда в начале двухтысячных духи, которыми мама пользовалась, перестали выпускать, она стала покупать на пробу новые. Эта безумная смесь ароматов и стала теперь маминым запахом, вдохнув который я впервые в жизни подумал о том, что настанет время, когда это будет все, что от нее останется.
Провод, духи, очки…
Мое дыхание стало тяжелым, а тело наполнилось смесью тоски и чувства вины – подобно тому, как каюту заполняла смесь ароматов личи и апельсина.
– Не знаю, были ли они когда-нибудь счастливы со мной, – произнес я, глядя на Лираз.
И почувствовал ее поцелуй – самое нежное из когда-либо испытанных мной прикосновение самых потрескавшихся на свете губ. Она не схватила мою голову обеими руками, не толкнула меня к стене, не положила мои ладони себе на ягодицы и не засунула их между ног, как это было в миллионе фильмов, которые мы с Яарой посмотрели за годы совместной жизни. Впервые в жизни поцелуй был как бы продолжением разговора, когда слова уже закончились, но сказать еще оставалось многое. Он не был ни выражением привязанности, ни прелюдией к сексу, а лишь физическим подтверждением чувства, которого мне так не хватало в последнее время: что я не одинок в этом мире.
Трепещущие губы Лираз, прикоснувшись к моим трепещущим губам, сказали мне это без всяких слов.
Почувствовав нежность ее кожи, я провел рукой по ее плечу, спустился вниз по руке, снова поднялся к плечу, потом к шее, и вот уже мой большой палец нежно погладил ее шрам, а глаза впитали накопившиеся за годы оттенки всех цветов. Мне очень хотелось сказать Лираз, что я никогда не сделаю ей больно, но слова показались лишними, и я промолчал.
Мы поцеловались еще раз. Тут бы самое время вспомнить о Яаре, но в мозгу, затуманенном чудесным сочетанием запахов, вкусов и текстур, места для нее не осталось.
– У тебя есть презерватив? – спросила она, осторожно прикусив мне губу.
– Нет.
– Как же так?
– А зачем он мне?
– А у родителей твоих есть, как ты думаешь? – улыбнулась Лираз.
– Надеюсь, что нет.
– Может, они вовсе не такие старые, как тебе кажется. Кто знает, что мы найдем, когда начнем собирать их вещи.
В мгновение ока ожидание секса сменилось ощущением «как же все это странно».
– Это была шутка, – укусила меня за плечо Лираз. – Сбегаю сейчас в туалет и принесу свой. Разве можно упускать такие мгновения?
И она зашла в туалет, даже не прикрыв за собой дверь.
– Йони! – раздался ее крик оттуда, и по всему моему телу пробежали мурашки.
Лираз появилась на пороге, держа в руках три белые бутылочки. На ее лице застыл страх.
– Это мамины или папины?
– Я даже не знаю, что это.