– Все будет хорошо, – уверил я Лираз, нервно нажимающую все кнопки на клавиатуре, чтобы пробудить компьютер от спячки.
– Это всего лишь лекарство. Это ничего не значит… – начала Декла, прислушиваясь к тишине в трубке. В уголке ее глаза снова появилась маленькая слезинка.
– Йони! – окликнула меня Лираз, не отрывая взгляда от экрана компьютера.
– Что?
– Беги! Не тяни время!
Лишь дважды в жизни мне приходилось бежать изо всех сил. В первый раз, разыскивая исчезнувшую Яару, я несся от станции метро до школы киноискусств.
Теперь это случилось во второй раз.
И оба раза под угрозой находилась моя семья.
Ноги подкашивались от усталости, голова раскалывалась, от постоянного запаха моря мне казалось, что прямо в носу вырастают кристаллы соли, а напряжение, пронизывавшее все тело, с каждым шагом все увеличивалось.
Ну, положим, найду я документ, объясняющий, что один из моих родителей чем-то болен.
Дан позвонит кому-нибудь из своих коллег, тот выпишет рецепт, или Лираз пошлет катер, и к завтрашнему утру, если не раньше, они получат свои таблетки.
И скажут, что мы спятили, и ничего этого не требовалось, и мы должны были прежде всего убедться, что бесплатная страховка, которую они приобрели бог знает где – Декла, надеюсь, скоро узнает, – покроет все наши расходы, так как они ни евро платить не собираются.
И все вернется на круги своя.
Только сначала надо найти этот чертов документ.
А до того – понять, как открыть дверь карточкой, которую дала мне Лираз.
Одеяло валялось на полу, а подушки были разбросаны по всей каюте, напоминая о том, что произошло здесь всего сорок минут назад. А может быть, не сорок минут, а два дня? А может, и все десять. Черт его знает, как бежит время на этом корабле. Но больше всего меня удивило то, что я все еще испытывал неудовлетворенную страсть – ведь до самого главного мы с Лираз так и не добрались.
Не отвлекайся, Йони, сосредоточься.
В ванной никаких документов не оказалось. Подойдя к шкафу, я достал аккуратно развешанные на плечиках вещи и сбросил их на пол в надежде найти хоть какую-нибудь зацепку. Все ящики оказались пусты, и на всякий случай я не стал задвигать их обратно. Два огромных чемодана заполнял лишь воздух, если не считать обнаруженного в кармашке одного из них купона: обед на двоих за 2,99 евро.
Почему родители ничего нам не сказали? Тем более в их возрасте. Об отцовских проблемах с холестерином я знаю лишь потому, что всякий раз, как он набрасывается на что-нибудь вкусненькое, мама тут же принимается его ругать, говоря, что он нужен ей живой. Может, у нее самой куча проблем, только отец, в отличие от нее, предпочитает молчать, потому что если станет открывать рот слишком часто, точно долго не протянет.
Но не сказать ни одному из нас? Как такое возможно? Как вообще могло случиться, что я живу у них вот уже несколько месяцев и все это время они скрывали от меня, что у одного из них проблемы с сердцем?
Да так же, как ты скрыл от них все свои проблемы, ответил я самому себе.
Ухватившись за ручки платяного шкафа, чтобы сохранить равновесие, я прислонился к нему, борясь с подступившей к горлу тошнотой и пытаясь унять сердцебиение. И тут я увидел на шкафу потрепанную зеленую папку, без которой родители не отправлялись ни в одно путешествие. Как я мог забыть о ней? Подпрыгнув, я схватил ее и обнаружил там все, что искал: рецепты, выписки из истории болезни, билеты на круиз и медицинские страховки.
А на самом дне, в отдельном конверте с надписью «Ицик, кардиология», находилась разгадка: сердце отца функционировало лишь на 31 % и, помимо приема лекарств, ему требовалось соблюдать целый ряд рекомендаций, которыми он – я точно знаю это, так как живу у них в доме, – бессовестно пренебрегал.
Итак, сердце моего отца функционирует лишь на треть, но родители решили не делиться этой информацией ни с одним из нас. Они что, не хотели нас беспокоить или думают, что мы еще недостаточно взрослые, чтобы узнать об этом?
Если дело обстоит именно так, им придется ждать еще очень долго, потому что за этот последний год я понял, что все мы так и не повзрослели и, по-видимому, под пристальным наблюдением наших родителей не повзрослеем уже никогда. Даже смешно, как в пятнадцать лет мне хотелось вести себя по-взрослому, а теперь, спустя полжизни, я делаю все, чтобы оставаться ребенком.
Но теперь от отца остался лишь тридцать один процент.
Значит, остальные шестьдесят девять должен заполнить я.
Я буду звонить ему каждый день и спрашивать, принял ли он лекарство, а потом звонить маме, чтобы убедиться, что он мне не соврал. Буду призывать его отдыхать, поменьше нервничать, побольше ходить и не есть красное мясо. Буду проверять, сходил ли он вовремя к врачу и лег ли спать пораньше, а если он станет упорствовать, я не разрешу ему целый месяц подходить к телевизору.
В течение тридцати двух лет единственной моей ролью была роль проблемного ребенка, и вот теперь у меня появилась возможность сыграть другую роль. Пусть лишь на две трети ставки, я схвачусь за нее обеими руками.