— Мне ехать или подождать вас? — донесся вслед ей голос Шокасыма.
— Если не очень спешите, подождите немного, — сказала Хафиза и скрылась за массивной дверью.
Хафиза шла по коридору и постепенно замедляла шаги. Она вдруг поймала себя на мысли, что не хочет, чтобы ее кто-нибудь здесь видел. Отворись сейчас дверь кабинета Салимхана Абиди, она бы, наверно, вылетела отсюда, как птица.
Постояв несколько секунд, Хафиза робко отворила дверь и тотчас увидела Умида. Присев на край стола, он оживленно беседовал с кем-то по телефону. «Ладно, постараюсь не задержаться… Во сколько спектакль начинается?.. Я тоже…» Увидев Хафизу, Умид машинально положил трубку в гнездо. Он растерялся. Не заспешил ей навстречу. Не взял за руки. Смотрел отчужденно, как-то сквозь нее или через ее плечо, куда-то вдаль — словно не видел стоявшей перед ним Хафизы. Он, кажется, даже забыл, что надо ответить на приветствие девушки. Или, может, не услышал его? Хафиза сама-то еле услышала свой голос:
— Здравствуйте…
Умид даже не шевельнулся, будто прилип к своему столу. И Хафиза все поняла… Она не стала ни о чем спрашивать. Зачем спрашивать, когда и так ясно. Медленно повернулась и закрыла дверь. И только в коридоре почувствовала, что кто-то взял ее за локоть, пытаясь остановить. Это был он, Умид. Они медленно пошли рядом. Умид был мрачен. Хафиза ни разу не видела его таким. Было видно, что он мучительно ищет слова и не находит их. А Хафизе они были не нужны теперь. Ей бы опереться обо что-нибудь рукой: ей казалось, что она стоит на краю пропасти. Кружилась голова, ноги стали какими-то ватными, все вокруг расплывалось. Будто не наяву все это происходило — во сне. И чтобы оторваться от этого сна, она остановилась и резко спросила:
— Значит… это правда? — Она смотрела на него в упор.
Умид потупился. Ударил кулаком одной руки о ладонь другой — это он всегда делал, когда волновался.
— Знаешь, Хафизахон… — начал было он и умолк.
Хафиза отвела взгляд.
— Да, Умид-ака, знаю… Только я никогда не думала, что вы не найдете в себе мужества сказать мне об этом.
— Все равно в моем сердце ты… самый близкий мне человек. Ты мне будешь вместо сестры…
Хафиза усмехнулась.
— Спасибо и на этом, — сказала она и торопливо пошла по коридору.
Умид последовал за ней, хотя отдавал себе отчет, что нет в мире слов, которые могли бы сейчас убедить Хафизу, что он прав и ей не в чем упрекнуть его. На языке вертелись банальные слова о времени — самом искусном врачевателе; о том, что минет срок — и Хафиза о нем забудет. Но он так и не произнес их вслух, потому что сам в это не очень-то верил.
Выйдя к подъезду сразу же вслед за Хафизой, Умид увидел отъехавшую черную «Волгу» и промелькнувшую девичью руку, захлопнувшую дверцу.
Моросил дождь.
Умид стоял и смотрел вслед машине, пока она, постепенно уменьшаясь, не превратилась в точку, потом и вовсе исчезла.
Дождь навел глянец на черный асфальт. В него смотрелись, как в зеркало, придорожные пирамидальные тополя в праздничных бледно-зеленых платьях. Шуршал по клейким листочкам дождь, смывая пыль.
Трудно жить, ни на что не надеясь. Кто-то из древних мудрецов сравнивал жизнь с плаваньем по океану: чтобы тебе сопутствовала удача, надо быть хорошим пловцом. Жить без надежды — все равно что пуститься в плаванье без компаса. Если человек не знает, к какому берегу он держит путь, ни один ветер для него не будет попутным.
Свое будущее Хафиза не могла себе представить без Умида. Все свои надежды, мечты она связывала с его именем. И теперь все это рухнуло. Как быть? Что делать?..
Хафиза сидела на заднем сиденье. Шокасым видел в зеркальце ее бледное лицо, ее обескровленные губы, что-то беззвучно шепчущие. Еще по тому, как она, садясь в машину, произнесла с дрожью в голосе: «Домой!..» — он понял, что с девушкой стряслось несчастье. Но не стал ни о чем у нее расспрашивать. Шокасым знал, что в солидном учреждении, где они только что были, работает тот парень, с которым они однажды поцапались. «Неужели этот тип на самом деле оказался таким, как я и думал?» Шокасым украдкой поглядывал в зеркальце. Хафиза не меняла позы, она будто окаменела, вперив тоскливый взгляд в покрытое дождевыми каплями стекло. Выглянуло солнце, засверкало в каждой росинке на мокрых деревьях, в пунктирах падающих с крыш струек, в пенящемся потоке на обочине дороги, залило ярким светом освеженную зелень, розовые дома, пестро одетых пешеходов, вновь заполнивших тротуары. Хафиза ничего этого не видела. Хотя нет, видела, но все это — и люди, и дома, и деревья, и даже солнце — казалось ей ненастоящим, бутафорским. Счастливые улыбки на лицах людей — притворство. Вместе с ветерком в кабину влетел чей-то веселый смех — лицемерие. Хафизе казалось странным, что кому-то может быть весело в то время, когда ее сердце разрывается на части.
