Еле переводя дух, вся пылая, Скарлетт присела на пень ждать отца. Ему давно пора было вернуться, но даже хорошо, что он запаздывает: ей нужно время, чтобы прийти в себя, успокоиться и не дать ему ничего заподозрить. Каждую минуту ожидала она услышать стук копыт и увидеть, как отец на полном скаку взлетает на холм; он иначе и не умеет, вечно у него все с головоломной скоростью. Но минуты бежали, а Джералд не появлялся. Она вглядывалась в дорогу, и боль опять начинала терзать душу.
«Нет, нет, не может такого быть! – твердила себе Скарлетт. – И почему же папа все не едет?» Она проследила глазами извилистую дорогу, темно-красную после утреннего дождя; видно было, как эта кровавая полоса стекает с холма и теряется в болотных зарослях. Скарлетт представила себе, как петляет дорога среди кочек, а потом, подальше, поднимается на следующий холм, к «Двенадцати дубам», к прекрасному дому с белыми колоннами. Подобно греческому храму, он короной возвышается над округой. Дом, где живет Эшли. Она вся сосредоточилась на дороге – дороге к Эшли, и сердце забилось чаще. Недоумение, растерянность, ощущение катастрофы, давившие на нее с того момента, когда противные мальчишки Тарлтоны пересказали ей эту сплетню, теперь притаились в глубине души, а на их место потихоньку пробирался жар, владевший ею вот уже два года.
Странно даже подумать, что было время, когда Эшли вовсе не казался ей привлекательным. В дни детства она видела его, он приезжал, уезжал, и Скарлетт не вспоминала о нем. А два года назад, в тот день, когда Эшли, недавно вернувшийся из трехлетнего путешествия по Европе, явился к ним засвидетельствовать почтение, – в тот день она полюбила его. Все случилось очень просто.
Она была на передней веранде, а он скакал по длинной аллее. Он был в сером фланелевом костюме, широкий черный галстук составлял великолепный контраст с сорочкой в складочку. Она и сейчас помнит каждую деталь: и как сверкали сапоги, и камею с головой Медузы в галстучной булавке, и широкополую шляпу, оказавшуюся в руке в тот же миг, как он увидел Скарлетт. Он подъехал, спешился, бросил негритенку поводья и встал перед крыльцом, восхищенно подняв на нее томный взгляд своих мерцающих серых глаз. Яркое солнце играло на белокурых волосах, превращая их в серебристый нимб. «Вот ты и выросла, Скарлетт», – сказал он и, легко взбежав по ступенькам, поцеловал ей руку. А голос-то, голос! Ей не забыть, как подпрыгнуло сердце, когда она его услышала – словно в первый раз! – этот тягучий, полнозвучный, как музыка, голос… B ту же секунду ее потянуло к нему, он сделался нужен ей, она захотела его получить, как хотела, например, есть, или верховую лошадь, или спать в мягкой постели.
И целых два года он всюду бывал с ней – на балах, на пикниках, на гуляньях, на рыбалке – пусть и не так часто, как близнецы Тарлтоны, и не так неотступно, как младшие Фонтейны, однако не проходило недели, чтобы он не заглянул в «Тару».
Правда, Эшли не проявлял открыто любви к ней, и в спокойных серых его глазах никогда не загорался тот жаркий огонь, который Скарлетт прекрасно чувствовала в других мужчинах. И все же – все же она знала: он ее любит. Она не могла ошибиться. Так говорил ей инстинкт – вещь куда более сильная, чем рассудок или знание, рожденное опытом. Очень часто она с удивлением замечала, что в устремленном на нее взгляде нет обычной ленивой сонливости, наоборот – настойчивость, жажда и отчего-то грусть. Она ломала голову: ведь ясно же, что он ее любит, тогда почему бы так и не сказать? Непостижимо. Впрочем, в нем много было такого, чего она не могла постичь.
Он всегда учтив и любезен, но при этом словно где-то далеко, словно чем-то от тебя отгорожен. О чем он думает, не мог сказать никто, и уж менее всех Скарлетт. В краю, где каждый привык говорить именно то, что думает, и сразу, как только подумает, такая замкнутость раздражала. В обычных увлечениях молодых людей своего круга – в охоте, танцах, в картах, в политике – он не отставал от других, а в верховой езде так и превосходил; но в отличие от всех остальных никогда не считал эти милые занятия целью жизни. А в своем интересе к книгам и музыке, в тяге к стихотворству Эшли вообще был одинок.
О-о, ну почему, почему он? Красивый блондин, такой учтиво-отчужденный, такой безумно нудный с вечными своими разговорами о Европе, о книгах, музыке, о поэзии и прочих материях, абсолютно ей неинтересных, – чем он все же столь привлекателен для нее? Ночь за ночью, посидев с ним в сумерках на веранде, Скарлетт потом часами металась по комнате, не в силах спать, и утешала себя только тем, что в следующий раз, прямо вот в следующий раз он сделает ей предложение. Обязательно. Но следующий раз приходил и уходил, а в результате ничего – ничего кроме того, что снедавшая ее лихорадка трепала ее еще яростней.
