Мамми возникла в дверях – громадная старуха с маленькими проницательными глазками мудрой слонихи. Чистокровная африканка, черная, лоснящаяся, посвятившая себя целиком, до последнего дыхания, семье О’Хара, она была главной опорой для Эллен, форменным мучением для трех ее дочерей и грозой для всех слуг в доме. Черная Мамми обладала кодексом жизненных правил и чувством достоинства – не ниже, чем у тех, чьей собственностью она являлась. Выросла она в спальне у матери Эллен – утонченной, невозмутимой, надменной француженки Соланж Робийяр, не прощавшей ни детям, ни слугам ни малейшего отступления от общепринятых правил приличия. Она ухаживала за маленькой Эллен, была для нее мамкой-нянькой, «мамми», как называли негритянок, приставленных к малышам, да так и осталась на всю жизнь Мамми, словно бы это ее имя и другого быть не должно. Когда Эллен вышла замуж, Мамми переехала вместе с ней. У Мамми всегда было так: кого любит, того и воспитывает в особой строгости. А поскольку теперь неимоверная ее любовь и гордость заключались в Скарлетт, то процесс строгого воспитания продолжался непрерывно.
– Разве джитмены отбыли? Как же вышло, что вы не попросили их остаться к ужину, а, мисс Скарлетт? А я велела Порку поставить еще две тарелки, для них. Где же ваши манеры?
– Ох, я так устала от этих бесконечных разговоров про войну, что не смогла бы вытерпеть их еще и за ужином. Особенно если папа присоединится и пойдет крик про мистера Линкольна.
– У вас манеры не лучше, чем у работников в поле. Такая, значит, награда нам с мисс Эллен за все труды. И почему это вы без шали? Вечерний воздух прохватит насквозь! Ведь говорю же и говорю: подцепите лихорадку, если будете вот так сидеть вечерами, а на плечах ничего. Марш в дом, мисс Скарлетт!
Старательно изображая безмятежность, Скарлетт отвернулась в сторону, довольная хотя бы тем, что в хлопотах о шали Мамми оставит пока без внимания ее лицо.
– Нет, мне хочется смотреть на закат. Очень красиво. А ты распорядись, пусть принесут мне шаль. Пожалуйста, Мамми, и я посижу тут до папиного приезда.
– У вас уж голос никак простуженный, – заметила подозрительная нянька.
– Ничего подобного, – нетерпеливо отмахнулась Скарлетт. – Тащи мою шаль.
Мамми затопала обратно в холл, и до Скарлетт донесся приглушенный голос: она звала служанку из верхних комнат.
– Эй ты, Роза! Кинь-ка мне сюда шаль для мисс Скарлетт! – И немного погодя уже громче: – Бесстыжая черномазая! Где ты, Роза? Никогда ее нет, и толку от нее никакого… Придется лезть самой, ох-хо-хох…
В доме застонали ступеньки, и Скарлетт осторожно встала. Мамми сейчас вернется и опять примется читать ей лекцию о законах гостеприимства и как нехорошо их нарушать, а Скарлетт не чувствовала в себе сил выслушивать новую нотацию по столь ничтожному поводу. У нее сердце разбито! Она помедлила, прикидывая, где бы спрятаться, пусть хоть боль в груди поутихнет, и тут ее осенила неожиданная мысль, принесшая с собой лучик надежды. Отец ее сегодня поехал в «Двенадцать дубов», к Уилксам, с предложением выкупить у них Дилси, жену своего слуги Порка. Дилси была там главная над женской прислугой и вдобавок умела принимать роды. Полгода назад Порк на ней женился и с тех пор денно и нощно донимал хозяина просьбами купить Дилси, чтобы они могли жить на одной плантации. Сегодня у Джералда терпение истощилось, и после обеда он пустился в дорогу.
«Конечно, папа поймет, верно ли то, что мне рассказали, – думала Скарлетт. – Даже если он сегодня ничего об этом не слышал, то мог заметить что-то, ощутить волнение в доме… Вот бы мне поговорить с ним вдвоем, до ужина, я бы все и выяснила… что это просто очередная дурацкая шутка двойняшек».
Джералду пора было возвращаться, и если она хочет увидеть его раньше всех, то ей ничего не остается, кроме как встречать его там, где подъездная аллея выходит на дорогу. Она проворно спустилась по парадной лестнице, оглянувшись на верхние окна, чтобы увериться, что Мамми не наблюдает за ее бегством. Не высмотрев нигде широкого черного лица, увенчанного белейшим тюрбаном и неодобрительно хмурящего брови, она подхватила свои зеленые, в цветочек, юбки и кинулась на аллею со всех ног, сверкая новыми туфельками с лентами.
Темные кедры смыкались наверху аркой, превращая длинную аллею в сумрачный тоннель. Оказавшись под сплетением ветвей, она поняла, что можно больше не бояться быть замеченной из окон дома, и немного замедлила шаг. Она запыхалась – в таком тугом корсете не очень-то разбежишься, – но ноги сами несли ее вперед. Вскоре она выбралась из-под деревьев на дорогу, однако и здесь останавливаться не стала, пока не обогнула кустарник, за которым дом уж был совсем не виден.
