– Ох, Скарлетт, не надо меня ругать. Дай мне поступать по-своему. Ты же не знаешь, как мне это помогает. Каждый раз, когда я отдаю свою долю какому-нибудь бедолаге, я думаю, что, может быть, где-то на Севере какая-то женщина отдает часть своего обеда моему Эшли, а это помогает ему идти дальше, к дому, ко мне!
«Моему Эшли».
«Любимая, я возвращаюсь домой, к тебе».
Скарлетт отвернулась, не сказав ни слова. Но Мелани обратила внимание, что с тех пор, если в доме были гости, на столе появлялось больше еды, даже если Скарлетт и тряслась втайне над каждой ложкой.
Случалось, что солдаты тяжело заболевали в пути и не могли идти дальше, и таких было много. Скарлетт всех укладывала в постель, обращаясь с ними далеко не любезно. Каждый больной – это лишний рот, который надо кормить. Кто-то должен ухаживать за ним, значит, одним работником меньше, а дел прорва – копать, пахать, окучивать, полоть, изгородь ставить. Одного мальчика свалил им прямо на парадное крыльцо верховой, направлявшийся в Фейетвилл. Подобрал, говорит, на обочине, без сознания, перекинул через седло – и к ближайшему дому, в «Тару», стало быть. А это и правда был совсем мальчик – на лице только начал пробиваться светлый пушок. Должно быть, один из младших кадетов, которых призвали в армию из военных училищ, когда Шерман подходил к Милледжвиллу. Но это лишь догадки, а точно они ничего не выяснили, потому что мальчик скончался, не приходя в сознание, а карманы его никакой информации не содержали.
Миловидный мальчик, очевидно, из хорошей семьи, и где-то далеко на Юге некая женщина все смотрит на дорогу, гадая, где он и когда же придет домой. Вот так и они с Мелани, вглядываются с неистовой надеждой в каждую бородатую фигуру, бредущую по их дорожке.
Они похоронили кадета на фамильном кладбище, рядом с тремя малышами О’Хара, и, когда Порк засыпал могилу, Мелани страшно кричала, представляя, наверное, как чужие люди делают то же самое со стройным телом Эшли.
Уилл Бентин был следующим после того безымянного мальчика: он тоже был без сознания и тоже лежал мешком поперек седла. Доставил его к ним однополчанин. У парня явно была пневмония в тяжелой форме. Укладывая его в постель, девочки опасались, что он скоро присоединится к тому неизвестному на семейном кладбище.
Кожа у него имела желтоватый малярийный оттенок типичного крекера из южной Джорджии, светло-рыжие волосы отливали морковкой, невыразительные голубые глаза всегда, даже в горячке, смотрели кротко и терпеливо. Одна нога у него была ампутирована по колено, к обрубку приспособлена грубо выструганная деревянная нога. Он, конечно, крекер – это так же верно, как и то, что мальчик, которого они похоронили недавно, был сыном плантатора. Как они это поняли, девочки не могли бы сказать. Определенно, он был не грязнее и не волосатее многих распрекрасных джентльменов, которые приходили в «Тару». И по степени вшивости он тоже их не превосходил. И речь у него была – в бреду, разумеется, – вполне грамотная, во всяком случае не хуже, чем у близнецов Тарлтон. И все-таки девушки чувствовали – инстинктом, вероятно, который позволяет отличить породистую лошадь от обычной работяги, – короче, они знали, что он не их класса. Впрочем, это знание не мешало им трудиться для его спасения.
Изнуренный годом пребывания в плену у янки да еще долгим маршем на плохо подогнанной деревяшке, он уже почти не имел сил перебороть воспаление легких. В постели он стонал, метался, пытался вскочить – явно переживал заново свои сражения. Но ни разу никого не позвал к себе – ни мать, ни сестру, ни жену, ни любимую. Такой провал очень встревожил Кэррин.
– У человека должны быть родные и близкие, – говорила она. – А он словно бы один как перст. Ни единой близкой души во всем свете.
Уилл Бентин был долговяз, но жилист и вынослив, и хороший уход вытащил его из забытья. Настал день, когда бледно-голубые глаза обвели комнату вполне осмысленным взглядом и остановились на Кэррин. Она сидела у кровати и молилась, перебирая четки. Утреннее солнце окружило сиянием белокурую головку.
– Значит, вы – не сон, это точно, – произнес он ровным, бесцветным голосом. – Надеюсь, я доставил вам не слишком много хлопот, мэм.
На поправку он шел медленно, лежал себе тихо в постели, глядел в окно на магнолии, и беспокойства от него практически не было. Кэррин он нравился своей молчаливостью – безмятежной и нестеснительной. Молчать рядом с ним было легко и удобно. Она могла бы проводить так все жаркие послеполуденные часы, обмахивая его веером и не заводя никаких бесед.
