Вечерние посиделки открыла Мелани, которая своим мягким, но несколько взволнованным голосом принялась рассказывать о недавней выходке арфисток. Не сумев договориться с представителями мужского хора в отношении программы очередного выступления, они явились к ней и заявили о намерении окончательно покинуть музыкальный кружок. Для того чтобы отговорить их от такого поспешного шага, Мелани пришлось употребить весь свой дипломатический такт.
Скарлетт, сидевшей как на иголках, так и хотелось крикнуть: «К черту этих арфисток!» Ей не терпелось излить кому-нибудь душу. Ее так и подмывало рассказать женщинам, ничего не упуская, что ей довелось испытать, и таким образом снять с себя хотя бы частично тяжесть пережитого. Скарлетт хотела, чтобы они узнали, как отважно она действовала, хотя бы на словах убедить и себя, и их, что она держалась смело. Но стоило ей поднять голову, как Мелани ловко переводила разговор в безопасное русло. Это раздражало Скарлетт до крайности, и она решила, что женщины, сидящие с ней за столом, такие же вредные, как Фрэнк.
Разве можно оставаться такими спокойными, когда ее чуть было не убили? Хотя бы для приличия дали ей выговориться, облегчить душу.
События дня потрясли ее гораздо сильнее, чем она хотела бы себе признаться.
Всякий раз, вспоминая мерзкое черное лицо, уставившееся на нее из темноты, Скарлетт начинала дрожать нервной дрожью. А мысль о черной руке, шарящей у нее на груди, и о том, что могло бы последовать, не подоспей Большой Сэм, заставляла Скарлетт низко опускать голову и крепко зажмуриваться. Чем дольше она сидела в тихой и спокойной комнате, пытаясь сосредоточиться на шитье и голосе Мелани, тем сильнее напрягались нервы. Скарлетт понимала, что еще немного – и они могут лопнуть, как лопаются сильно натянутые струны банджо.
Занятие Арчи тоже раздражало Скарлетт, и она то и дело хмуро поглядывала на него. Внезапно ей показалось странным, что он обстругивает деревяшку, а не храпит по обыкновению на диване. Еще более странно было то, что ни Мелани, ни Индия не намекнули ему, чтобы он постелил на пол газету для стружки. Коврик перед камином уже весь был замусорен, но им, кажется, не было до того никакого дела.
Когда Скарлетт в который уже раз посмотрела на Арчи, тот вдруг повернулся к огню и так смачно выплюнул табачную жвачку, что Индия, Мелани и Питти разом подпрыгнули, как от взрыва.
– Нельзя ли плеваться потише? – раздраженно воскликнула Индия.
Скарлетт удивленно уставилась на нее, зная, что та всегда умела держать себя в руках.
– Значит, нельзя, – холодно и невозмутимо ответил Арчи и снова сплюнул.
Мелани неодобрительно посмотрела на Индию.
– Я всегда была рада тому, что ваш дорогой папа не плевался, – начала Питти и умолкла под строгим взглядом Мелани, которая быстро повернулась к ней и резко сказала:
– Ах, помолчите, тетя! Это бестактно с вашей стороны.
– О господи! – Питти бросила шитье на колени и обидчиво поджала губы. – Я, право, в толк не возьму, какая собака вас укусила. Вы с Индией сегодня бросаетесь на всех.
Ей никто не ответил. Мелани даже не извинилась за свою грубость, только еще усиленней заработала иголкой.
– Ну и стежки у тебя, в целый дюйм длиной, – не унималась Питти. – Все придется распарывать.
Но Мелани опять смолчала.
«Что на них нашло?» – недоумевала Скарлетт. Может, за своими страхами она чего-то не заметила? Да, хотя Мелани и старается, чтобы вечер прошел гладко, атмосфера в гостиной нервозная, и не только ее беда тому причиной. Скарлетт тайком оглядела родственниц и сжалась в комок под пристальным тяжелым взглядом Индии: в нем была ненависть и еще что-то… более сильное, более оскорбительное, чем презрение.
«Должно быть, она считает, что я сама во всем виновата», – с возмущением подумала Скарлетт.
Индия повернулась к Арчи и без тени прежней досады на лице о чем-то спросила его встревоженным взглядом; но он в это время смотрел на Скарлетт, смотрел хмуро и презрительно, как только что на нее смотрела Индия.
В комнате повисла напряженная тишина. Мелани не возобновляла прерванный разговор, и Скарлетт услышала вой ветра за окном. Молчание затягивалось, и Скарлетт все больше терялась в догадках, не понимая, почему женщины молчат, словно у них общее горе. Возможно, они давно переживают, но она была слишком поглощена своими чувствами и что-то упустила из виду. Арчи весь выражал собой нетерпеливое ожидание; уши с кисточками торчащих волос придавали ему вид рыси, застывшей в настороженной позе. С трудом сдерживаемая взвинченность заставляла Индию и Мелани отрываться от шитья и поднимать голову от стука копыт на дороге, прислушиваться к хрусту веток, ломаемых резким ветром, к шороху сухих листьев в саду. Даже треск горящих поленьев в камине пугал их, как звук крадущихся шагов.
