– Да что ты, милая! Определенно, не так уж отвратительно!
– Вон!
– Можешь не волноваться. Я ухожу. И обещаю, что впредь ни разу не побеспокою тебя. Бал окончен. Мне только что пришла в голову одна мысль… Если мое постыдное поведение тебе слишком тяжело, я охотно дам развод. Только отдай мне Бонни, и я не буду возражать.
– Я не собираюсь позорить семью разводом.
– Ты бы быстро опозорила ее, если бы мисс Мелли умерла, разве не так? У меня голова идет кругом при мысли, как бы стремительно ты развелась со мной.
– Может, ты наконец уйдешь?
– Да. Я ухожу. Я вернулся домой, чтобы сообщить тебе это. Я отправляюсь в Чарлстон и Новый Орлеан и… да, поездка предстоит весьма продолжительная. Я еду сегодня же.
– О!
– И Бонни поедет со мной. Вели этой глупой Присси собрать ее вещи. Я забираю Присси тоже.
– Я не отдам тебе моего ребенка.
– Это и мой ребенок, миссис Батлер. Вы, разумеется, не можете запретить дочери навестить родную бабушку?
– Родную бабушку! Ври больше! Я не позволю, чтобы ребенок видел, как ты напиваешься каждый вечер и водишь ее по домам вроде дома Красотки…
Ретт зло швырнул сигару на пол, и она задымила на ковре, распространяя едкий запах. С разъяренным лицом он подскочил к жене и раздельно произнес:
– Будь ты мужчиной, за такие слова я свернул бы тебе шею! Но ограничусь тем, что скажу, чтобы ты заткнула свой поганый рот. По-твоему, я так не люблю Бонни, что поведу ее туда, где… поведу мою дочь! Какая ты все-таки дура! А ведь с таким набожным видом изображаешь из себя хорошую мать. Да из кошки мать лучше, чем из тебя! Что ты вообще сделала для своих детей? Уэйд с Бонни до смерти тебя боятся, и, не будь Мелани Уилкс, они так никогда не узнали бы, что на свете существует любовь и нежность. Но Бонни, моя Бонни! Ты думаешь, я не способен заботиться о ней лучше, чем ты? Ты думаешь, что я позволю тебе запугать и сломить ее, как ты запугала и сломила Уэйда и Эллу? Ну уж нет! Собери ее в дорогу за час, или предупреждаю: небо покажется с овчинку тебе. Я всегда считал, что хорошая порка пойдет тебе только на пользу.
Ретт развернулся на каблуках и, прежде чем Скарлетт успела что-либо сообразить, быстро вышел. Она слышала, как он пересек коридор, подошел к детской комнате и открыл дверь. Его встретил радостный визг, и Скарлетт услыхала, как Бонни, стараясь перекричать Эллу, спросила:
– Папочка, а где ты был?
– Охотился на зайчика, чтобы из него сделать шубку для моей маленькой Бонни. Подари мне свой самый сладкий поцелуй, Бонни… и ты тоже, Элла.
– Дорогая, я не хочу никаких объяснений и не стану их выслушивать, – решительно сказала Мелани, осторожно касаясь тонкими пальцами искусанных губ Скарлетт и не давая ей говорить. – Ты оскорбляешь нас с Эшли и себя, даже предполагая, что нам с тобой надо объясниться. Зачем! Мы трое были… были солдатами, которые бок о бок много лет сражались против всего мира, и ты обижаешь меня, полагая, что пересуды досужих сплетников могут разлучить нас. Неужели ты могла подумать, что я поверю, будто бы между тобой и Эшли… Что за вздор! Да пойми же, я знаю тебя лучше всех на свете! Ты думаешь, я забыла, как ты, не щадя себя, помогала Эшли, Бо и мне… не дала мне умереть и спасла нас от голодной смерти! Ты думаешь, я забыла, как ты шла по борозде за лошадью янки чуть ли не босая и с волдырями на руках… чтобы прокормить меня и моего маленького… и потом поверила во все те гадости, которые рассказывают о тебе? Нет, Скарлетт О’Хара, я ничего не хочу слышать. Больше ни слова.
– Но… – промямлила Скарлетт и осеклась.
Час назад Ретт с Бонни и Присси покинули город, и к стыду и негодованию Скарлетт прибавилось чувство одиночества. К тому же невыносимо тяжело было осознавать свою вину перед Эшли и слушать, как его жена пыталась ее выгородить. Если бы Мелани поверила Индии и Арчи, не желала ее замечать или хотя бы холодно с ней держась на дне рождения, Скарлетт могла бы ходить с гордо поднятой головой и пустить в ответ любое оружие из своего богатого арсенала. Но теперь, вспоминая, как хрупкая Мелани, словно Жанна д’Арк, веря в справедливость творимого ею дела и с обнаженным мечом храбро бросившая спасать ее от бесчестия, Скарлетт ничего иного не оставалось, как честно во всем признаться. Да, выложить все, начиная с того далекого дня, когда она стояла на освещенном солнцем крыльце «Тары».
