Скарлетт мучила совесть, которую она так старательно заглушала, но которая, как у каждой истинной католички, могла заговорить в любую минуту. «Покайся в грехах своих и понеси расплату за них со смиренной печалью», – сотни раз повторяла ей мать, и в тяжелую минуту наставления Эллен всплывали в сознании, проникая в самое сердце. Она покается… да, во всем, в каждом взгляде и слове, тех редких проявлениях нежности… и тогда Бог облегчит ее страдания и дарует ей покой. А расплатой явится лицо Мелани, когда с него исчезнет выражение кроткой любви и отразится недоверие, ужас и отвращение. О, это будет горькая расплата, горестно подумала Скарлетт, ведь потом всю жизнь ее будет преследовать изумленное лицо Мелани, которой открылась вся низость и двуличность той, которую она знала с детских лет.
Когда-то Скарлетт пьянила мысль, как дерзко она выскажет чистую правду в глаза Мелани и упьется, рискуя потерять все, крушением ее призрачного счастья. Но после того жуткого вечера Скарлетт меньше всего хотелось говорить о правде. Почему – она и сама не могла объяснить. Ее голова была забита противоречивыми представлениями, в которых невозможно было разобраться. Скарлетт знала только то, что когда-то очень хотела, чтобы мать считала ее скромной, доброй, чистосердечной, вот и теперь ей страстно хотелось, чтобы Мелани сохранила о ней высокое мнение. Она понимала, что не очень дорожит мнением всего света, даже не очень дорожит мнением Эшли или Ретта, но Мелани не должна думать о ней иначе, как думала всегда.
Скарлетт страшилась говорить Мелани правду, но сегодня наступил один из тех редких моментов, когда в ней возобладал инстинкт честности, инстинкт, не позволяющий рядиться в фальшивые одежды перед женщиной, которая выиграла для нее не одну битву. Поэтому в это утро, как только Ретт и Бонни покинули дом, она поспешила к Мелани.
Однако после первой сбивчивой фразы: «Мелли, я… должна… объяснить тебе…» – Мелани решительно остановила ее, и, когда Скарлетт, сгорая от стыда, посмотрела в ее темные глаза, светящиеся любовью и гневом, она с упавшим сердцем осознала, что мир и покой, которые, как грезилось ей, должны воцариться после признания, никогда не наступят. Мелани раз и навсегда пресекла все ее попытки оправдаться, и Скарлетт, умевшая порой хладнокровно разбираться в своих чувствах, поняла, что если сейчас отведет душу, то это будет проявлением крайнего эгоизма с ее стороны. Она переложит свою безмерно тяжелую ношу на плечи доверчивого и невинного человека. Она в неоплатном долгу перед Мелани за ее заступничество, и этот долг может быть оплачен только молчанием. Было бы жестоко разрушить жизнь Мелани, сообщив ей малоприятную весть о неверности мужа, с которым связалась ее самая близкая подруга.
«Я не могу ей сказать, – тяжело вздохнула Скарлетт. – И никогда не скажу, даже если совесть изведет меня». Некстати ей вспомились слова, брошенные пьяным Реттом: «Она слишком горда, чтобы подозревать плохое в тех, кого любит… Пусть это будет твоим крестом».
Да, на этот крест она обречена до самой смерти. В молчании и страданиях, с позором будет носить свою власяницу, чувствуя, как из года в год все сильнее сжимается сердце от каждого нежного взгляда и жеста Мелани, когда душа вопиет: «Да не будь такой доброй! Не защищай меня! Я не стою того!»
«Если бы ты не была дурочкой, милой, доверчивой и простодушной дурочкой, тогда мне было бы не так тяжело, – полная отчаяния, рассуждала Скарлетт. – Я много всего перенесла, но это будет моя самая тяжелая ноша, и она изведет меня».
Мелани сидела напротив нее в низком кресле, поставив на скамеечку ноги с острыми, как у ребенка, коленями. В такой позе, при гостях раньше ее невозможно было представить, но бушевавшая в душе Мелани ярость заставила забыть ее о приличиях. В руках она держала плетеное кружево и стремительно, как рапирист, дерущийся на дуэли, орудовала иглой.
Вспыхни такая ярость в душе Скарлетт, она, по примеру родного отца в его лучшие годы, принялась бы топать ногами и бушевать, призывая Бога в свидетели перед проклятой двуличностью и подлостью рода человеческого и исторгая леденящие душу угрозы неминуемого возмездия. Но только мелькающая игла и сведенные брови выдавали душевное волнение Мелани. Непривычно холодно и сухо звучал ее голос. Экспрессия в словах была чужда Мелани, которая редко высказывала свое мнение, а худого слова от нее и вообще невозможно было услышать. Однако Скарлетт пришла к неожиданному выводу, что Уилксы и Гамильтоны по силе страсти не уступают семейству О’Хара, если даже не превосходят его.
