Скарлетт впервые серьезно заболела, если не считать дней, связанных с появлением на свет детей, но тогда было легче. Если раньше она не испытывала ни страха, ни одиночества, то теперь, истерзанная болью, была совершенно слаба и сбита с толку. Близкие боялись говорить ей правду, но Скарлетт догадывалась, что чуть было не умерла. Сломанное ребро мешало дышать, разбитое лицо и голова болели, а все тело ныло, как будто демоны раскаленными клещами рвали его на части и резали тупыми ножами, оставляли ее на короткое время и снова принимались за истязания. Нет, рожать детей было куда легче. После появления Уэйда, Эллы и Бонни уже через два часа она набросилась на еду, но сейчас могла только пить холодную воду, а от съестного ее воротило.
Как легко завести ребенка и как тяжело лишиться его! Странно, но мучительнее физической боли было сознание того, что у нее не будет ребенка. Еще горше оказалось то, что у нее не будет ребенка, которого она действительно хотела. Скарлетт пыталась разобраться в этом, но усталый мозг отказывался работать. В ее подсознании прочно засел страх смерти. Смерть витала в комнате, и у нее не осталось сил бороться с ней, прогнать ее прочь, и Скарлетт была напугана. Ей хотелось, чтобы кто-то сильный стоял рядом, держал ее руку и отгонял смерть до тех пор, пока она не окрепнет и сама не прогонит ее.
Бессильная ярость растворялась в боли, и Скарлетт хотела видеть Ретта, но мужа не было рядом, а послать за ним у нее не хватало духу.
Она смутно помнила, как Ретт смотрел на нее, поднимая с пола в темном холле, и как бросилось ей в глаза его побелевшее лицо, на котором был один лишь страх. Помнила, как он хрипло звал на помощь Мамми. Еще в ее сознании запечатлелся момент, как ее несли наверх, а затем она куда-то провалилась. Очнувшись, Скарлетт почувствовала нестерпимую боль и в приглушенном шуме взволнованных голосов уловила плач тети Питти, отрывистые команды доктора Мида, топот на лестнице и осторожные шаги в холле наверху. Затем мелькнувший ослепительно-яркой молнией страх смерти заставил ее испустить крик, обращенный к одному человеку, крик, обернувшийся шепотом.
Ее сдавленный шепот был мгновенно услышан в темноте, и голос того человека, к кому она взывала, мягко и умиротворяющее прозвучал над ее ухом: «Я здесь, дорогая. Я не отхожу от тебя».
Смерть и страх отступали, когда Мелани брала ее руку и осторожно подносила к своей холодной щеке. Скарлетт пыталась повернуться на бок, чтобы увидеть ее лицо, но не могла. Мелли вот-вот должна была родить, а янки того и гляди ворвутся в город. Город охвачен огнем, и они должны бежать, бежать. Но Мелли с минуту на минуту родит, и ей нельзя бежать. Она должна остаться с ней, пока не появится ребенок, и быть сильной, чтобы облегчить мучения Мелли… Раскаленные клещи и тупые ножи опять впились в тело Скарлетт, но она не должна выпускать руку Мелани.
Наконец появился доктор Мид, хотя в нем очень нуждались солдаты, лежащие у железнодорожной станции. Потом до нее донеслось:
– Горячка. Где капитан Батлер?
В кромешной тьме перед Скарлетт вдруг вспыхивал свет, и тогда ей казалось, что у нее появился ребенок, потом выяснилось, что это вскрикивает Мелани, которая не отходила от нее ни на шаг, успокаивая ее своими холодными руками, а не всплескивая ими понапрасну, как это делала рыдающая тетя Питти. Всякий раз, открывая глаза, Скарлетт окликала: «Мелли?» – и слышала в ответ знакомый голос. Но, принимаясь шептать: «Ретт… я хочу видеть Ретта», она припоминала, что Ретт не хочет видеть ее, и тогда перед ней представало лицо Ретта, темное, как у индейца, и его белые зубы скалятся в усмешке. Она хочет видеть его, и он ее нет…
Однажды, позвав Мелли, Скарлетт услышала в ответ: «Это я, моя девочка», и Мамми положила холодный компресс ей на лоб, но она продолжала возбужденно звать: «Мелли… Мелани!» – снова и снова, но та долго не появлялась. Мелани в это время сидела на краю кровати Ретта, и пьяный Ретт, сидя на полу, рыдал, положив голову ей на колени.
Каждый раз, выходя из комнаты Скарлетт, Мелани видела, что Ретт сидит на кровати в своей комнате с широко распахнутой дверью и не сводит глаз с двери напротив. Его комната была не убрана, повсюду валялись недокуренные сигары и стояли тарелки с нетронутой едой. Сидя на смятой постели, небритый и исхудавший, он курил одну сигару за другой и только молча смотрел на нее. Мелани на минуту останавливалась в дверях и сообщала: «Извините, но ей хуже», или «Нет, вас она пока еще не звала. Понимаете, у нее горячка», или «Вы не должны отчаиваться, капитан Батлер. Позвольте, я приготовлю вам кофе и что-нибудь поесть. Вы совсем изведете себя».
