Оглядываясь назад и вспоминая Рождество 1871 года, самое счастливое Рождество, которое штат знал за последние десять лет, Скарлетт не находила себе места. Она не могла не заметить, что Ретт, некогда едва ли не самый ненавистный человек в Атланте, превратился в одного из ее идолов, когда отрекся от республиканской ереси и помог Джорджии, используя свои деньги, ум и связи, возродиться. Когда он проезжал по улице, улыбкой приветствуя прохожих, с голубым комочком – Бонни, уверенно державшейся у луки седла, все улыбались в ответ и с умилением глядели на маленькую девочку. Тогда как она, Скарлетт…
Никто не сомневался, что Бонни Батлер сверх меры избалована и нуждается в твердой руке, но все так ее любили, что ни у кого не хватало характера проявить необходимую твердость. Впервые она проявила своеволие во время долгого путешествия с отцом. Когда они с дочерью находились в Новом Орлеане и Чарлстоне, отец позволял ей засиживаться допоздна, и она часто засыпала у него на руках в театрах, ресторанах и за карточным столом. Впоследствии ее только насильно можно было уложить спать в одно время с послушной Эллой. Вдали от родного дома Ретт позволял дочери носить любое платье, какое она только пожелает, и с тех пор девочка каждый раз принималась капризничать, когда Мамми пыталась надеть на нее хлопчатобумажные платья и передники, а не платья из голубой тафты с кружевными воротниками.
Перевоспитать Бонни после ее длительного отсутствия, болезни и отъезда Скарлетт в «Тару» уже не представлялось возможным. Мать пыталась держать в руках подраставшую избалованную Бонни, но, как она ни старалась умерить своеволие девочки, у нее мало что получалось. Ретт всегда вставал на защиту ребенка, как бы возмутительно девочка себя ни вела и какие бы глупые желания ни высказывала. Он развивал в ней способность говорить и действовать по-взрослому, внимательно выслушивал ее и делал вид, что поступает так, как говорит она. И Бонни встревала в разговор взрослых, когда ей заблагорассудится, часто перечила отцу и пыталась поставить его на место. Он же только смеялся и не позволял Скарлетт шлепать маленькую девочку по рукам даже в виде символического наказания.
«Не будь она такой хорошенькой, я сошла бы с ума, – сетовала Скарлетт, отмечая, что упрямством дочь пошла в нее. – Она обожает отца, и он, если захочет, заставит ее вести себя хорошо».
Но Ретт не имел ни малейшего желания переделывать характер Бонни. Что бы она ни вытворяла, ей все сходило с рук, и, пожелай она луну, отец, если сумел бы до нее дотянуться, достал бы и луну. Он безгранично гордился красотой дочери, ее локонами, ее ямочками на щеках, ее исполненными грации жестами. Ему нравилось ее озорство, непоседливость и своеобразная манера выражать свою любовь к отцу. Сколько бы Бонни ни капризничала и ни упрямилась, Ретт видел перед собой очаровательного ребенка, и у него просто не поворачивался язык прикрикнуть на нее. На отца, который служил для нее богом и центром ее маленького мира, дочка молилась, и Ретт не хотел лишиться бесценного сокровища из-за пары резких и необдуманных слов.
Бонни повсюду тенью следовала за отцом. Она будила его ни свет ни заря, сидела с ним за столом, попеременно орудуя то в его, то в своей тарелке, располагалась впереди него в седле и никому, кроме отца, не позволяла раздевать и укладывать себя спать в небольшую кроватку, стоявшую рядом с его постелью.
Скарлетт забавляло и трогало то, что ее крошка вертит отцом как хочет. Кто бы мог подумать, что из Ретта выйдет примерный и серьезный отец? Бывали дни, когда сердце Скарлетт пронзали стрелы ненависти, если она видела, что Бонни в свои четыре года понимает Ретта лучше, чем она, его законная жена, научилась его понимать за много лет, и помыкает им как хочет, о чем она, взрослая женщина, могла только мечтать.
Когда Бонни исполнилось четыре годика, Мамми принялась ворчать, что негоже маленькой девочке «сидеть в одном седле с отцом да в раздутом платье». Ретт прислушался к ее словам, как он прислушивался ко всем советам нянюшки, касающимся воспитания девочек. Вскоре для Бонни был приобретен рыжий пони с длинной шелковистой гривой и белым хвостом, а также миниатюрное дамское седло, отделанное серебром. Конечно, лошадка предназначалась для всех детей, поэтому Ретт купил седло и Уэйду. Но мальчик предпочитал играть с любимым сенбернаром, а Элла вообще боялась животных. Таким образом, пони, получивший кличку Мистер Батлер, поступил в полное распоряжение Бонни. Ей, правда, не понравилось, что приходится ездить в дамском седле, а не сидеть как отец, но, когда он объяснил, что сидеть в дамском седле гораздо труднее, она успокоилась и быстро овладела секретами верховой езды. Ретт гордился тем, что его дочь отлично держится в седле и лошадь ее слушается.
– Вот увидите, когда Бонни подрастет, ей не будет равных на охоте, – хвастался он. – Тогда я повезу ее в Виргинию – вот где настоящая охота. И в Кентукки, где ценят хороших наездников.
