Фрэнк изумлялся не только взглядам и планам своей жены, но и той перемене, что свершилась в ней за несколько месяцев после свадьбы. В краткий период ухаживания он думал, что нет на свете существа более женственного и привлекательного именно своим наивным отношением к жизни, своей робостью и беспомощностью. Теперь же она играла мужскую роль. Да, розовые щечки, ямочки, улыбочки и прочее – но говорит и поступает она как настоящий мужчина. Слова падают коротко и уверенно, и решения она принимает без промедления и всяких там девчоночьих «то ли так, а то ли эдак». Она знает, чего хочет, и идет к этому кратчайшим путем, как подобает мужчине, не прибегая к уловкам и не петляя кружными тропами, как свойственно женщинам.
И не то чтобы Фрэнку не встречались прежде женщины с командирскими наклонностями. В Атланте, как и в других городах Юга, имелась определенная группа влиятельных дам, которым люди старались не перебегать дорогу. Никто не умел так господствовать над окружающими, как статная миссис Мерривезер, быть такой царственно-властной, как хрупкая миссис Элсинг, или столь искусно устраивать свои дела, как миссис Уайтинг, божий одуванчик – серебряные волосики, сладкий голосок. Но! Какими бы лозунгами ни пользовались эти дамы в своих затеях, это всегда были женские лозунги и женские затеи. Они ставили во главу угла почтительность к мнению мужчин, и не имеет значения, следовали они ему или нет. У них хватало светскости всячески показывать, что они руководствуются словом мужчины, вот в чем суть! А Скарлетт неуправляема, она живет своим умом и дела свои ведет по-мужски, чем и возбуждает толки о себе по всему городу.
«Наверняка толкуют и обо мне тоже, – сокрушался разнесчастный Фрэнк. – Осуждают, зачем допустил, чтобы она занималась тем, что женщине делать не положено».
Потом еще этот Батлер. Его частые наезды в дом тети Питти стали самым большим унижением среди всего прочего. Фрэнк всегда относился к нему неприязненно, даже когда вел с ним общие дела, еще до войны. Он не уставал проклинать тот день, когда привез Ретта в «Двенадцать дубов» и представил своим друзьям. Фрэнк презирал его за хладнокровную спекуляцию во время войны и за то, что он не был в армии. Про восьмимесячную службу Ретта у конфедератов было ведомо одной лишь Скарлетт: он с притворным ужасом умолял ее ни единой душе не раскрывать его «позора». А пуще всего Фрэнк презирал его за то, что он придерживает золото конфедератов, хотя честнейшие люди, типа адмирала Баллока, будучи поставлены в те же условия, вернули тысячи в казну Федерации. Но нравится это Фрэнку или нет, а Батлер стал у них частым гостем.
Официально он приезжал как бы к мисс Питти, повидаться с ней, а она не нашла ничего лучше, как поверить в это, и прихорашивалась и строила глазки во время его визитов. Но у Фрэнка было гнетущее чувство, что Батлера тянет в этот дом отнюдь не из-за мисс Питтипэт. Малыш Уэйд, обычно робкий и застенчивый с другими людьми, этого называл «дядя Ретт» и любил его без памяти, к крайней досаде Фрэнка. А что поделаешь с памятью? Ведь почти всю войну Ретт ухаживал за Скарлетт, о них тогда весь город говорил. Фрэнк подозревал, что теперь о них вполне может пойти молва и похуже. Конечно, никто из его друзей не набрался храбрости намекнуть на что-то подобное самому Фрэнку – и это при том, что все они открыто обсуждали поступки Скарлетт в связи с лесопилкой. Однако он не мог не отметить, что его и Скарлетт стали реже приглашать к обеду и на приемы и все меньше и меньше людей заглядывают к ним в гости. Скарлетт невзлюбила своих соседей, почти всех, а на встречи с теми, кто был ей приятен, у нее просто не хватало времени и сил – все отнимала лесопилка. Так что отсутствие гостей ее совершенно не тревожило. Зато Фрэнк переживал это очень остро.
Всю жизнь над ним довлела фраза: «Что скажут соседи?» И нате вам – он беззащитен перед шокирующим поведением собственной жены, преспокойно попирающей правила приличий. Он чувствовал, что все вокруг с большим неодобрением относятся к Скарлетт – забыла, к какому полу принадлежит, – а его самого презирают за попустительство. Да, она делала очень много такого, чего, по его разумению, муж никак не должен был допускать; но если он приказывал ей прекратить, пытался в чем-то убедить или хотя бы покритиковать ее действия, ему на голову обрушивался шторм.
«Ох-хо-хо! – печалился он про себя. – Пожалуй, я не встречал женщины, которая могла бы взбеситься быстрее и пребывать в бешенстве дольше, чем она».
Даже в периоды затишья, когда жизнь казалась в высшей степени приятной, случались поразительные вещи: вот женщина, его жена, милая, забавная, дразнящая, нежная, ходит себе по дому, мурлычет что-то под нос – и вдруг, в мгновение ока превращается в совершенно другое существо. Стоило только сказать:
– Будь я на твоем месте, сладкая моя, я бы не стал…
